Пергамент не отпустил её сразу. Даже когда стук трости выбил из тишины первую глухую ноту, Сабрина не подняла головы — шаги для неё всё ещё оставались шагами, привычным фоном, тем, что не требует внимания. Но голос... голос заставил её пальцы замереть на кромке листа. Она подняла взгляд именно на него — не на движение, не на силуэт, а на слова, что раньше него вошли в кухню.

И увидела тень в дверном проёме. Тёмную ткань, наглухо застёгнутую до самого горла, будто он и сейчас оборонялся. Ровную спину, которую даже трость не согнула. Сабрина всматривалась в эту фигуру спокойно, не мигая, и чувствовала — там, за этой прямой линией плеч, за отмеренной твёрдостью пальцев на серебряном навершии, куда больше, чем он сумеет вложить в звук. Больше, чем позволит себе сказать вслух. И всё же он говорил. Хотя она не просила. Хотя не ждала от него этой правды.

И странно: то неприятное, что ещё недавно шкрябало под рёбрами тонким коготком, вдруг отступило. Не исчезло — отошло в сторону, вытесненное чем-то тёплым. Благодарностью. За то, что он открыл ей эту дверь сам, не заставив её ломиться. За возможность узнать. За возможность понять. Она приняла каждое его слово так, как принимала когда-то тяжёлые диагнозы — неподвижно, ровно, без единой тени на лице. Ничего не дрогнуло, ничего не выдало в ней ни согласия, ни отрицания. Пусть говорит. Пусть выворачивает наизнанку то, что противится в нём самому её замыслу. Она умела не мешать чужой исповеди.

Про себя же Сабрина знала: она не из тех, кто рвётся сшивать два мира воедино. Но взять чужое, если оно спасает, — взять и молчать об этом. Никто не виноват, что магия веками цвела, а искусство исцеления топталось на месте; что магглам просто понадобилось придумать это раньше. И всё, чего она хотела теперь, — чтобы то, что удержит жизнь её мужа, осталось без чужих глаз. Без громких исследований, без центра внимания на успехе или провале от реализации. Ей просто хотелось ему помочь.

Когда он подошёл ближе, когда тепло его тела стало ощутимым — тем самым живым теплом, что выдавало в нём человека под всей этой строгой бронёй, — она опустила взгляд на его ладонь, легшую поверх её чертежей. Лишь на мгновение. А потом ей захотелось убрать свою — но не отдёрнуть, нет, лишь сцепить свои пальцы в замок поверх пергаментов, спрятать их друг в друге. Она не сделала этого. Просто вернула взгляд к его лицу. Теперь ей было важно держать руки при себе — не позволять себе лишнего, не давать теплу увести дальше, чем следовало.

И ещё она заметила — то, что важнее всего, он всегда произносит тише остального. Будто прячет самое хрупкое в самую глубину звука. А Сабрина умела слушать.

Она понимала, что он чувствует, — знала его прошлое, знала, из какого теста слеплена его гордость и как больно ей теперь. Он и раньше был уязвим. Теперь — вдвойне. И чувство собственной неполноценности могло проглотить его целиком, в любой миг, потому что этому человеку невыносимо тяжело расстаться с липким, неправильным ощущением, что он стал меньше самого себя.

Сабрина всё же убрала руку. Не резко — плавно, завершая касание прежде, чем оно успело бы стать чем-то большим. Откинулась на спинку стула, опустила ладони на бёдра и там сцепила пальцы в замок. Перевела взгляд на свои рисунки, на изгибы линий, на точки крепления вдоль кости, — обдумывая, что сказать. Как сказать.

— Я не стану заставлять тебя идти против своей воли. Магия этого не любит. А ведь я заимствую только идею. Всё исполнение должно было быть магическим — как раз для того, чтобы вернуть тебе утраченное хотя бы наполовину. Чтобы не было трости. Чтобы ты снова ни от кого не зависел. И тем более — от меня.

Пауза. Ровная, как её дыхание.

— Но ты поставил мне такие условия, против которых я бессильна. Потому что нет у меня идеи лучше, чем эта.

Она поднялась. Больше не глядя на него — только хмурясь на собственные ощущения, на мысли, что вдруг легли на сердце неудобной, чужеродной тяжестью. Пальцы сами собой сомкнулись на разрисованном листе, скомкали его — медленно, почти против воли, — превращая выверенную, дышащую смыслом гармонию линий в бесформенный ком.

— Тебе нужно обратиться в Мунго. К целителям с именами.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Тяжесть разразилась внутри не криком — она разлилась медленно, как чернила в воде. Поднялась откуда-то снизу, из-под рёбер, затопила грудь, добралась до горла. Сабрина смотрела в спину уходящего Киллиана — в эту прямую, непреклонную спину, в эту броню из тёмной ткани и выправки, — и что-то во взгляде её вдруг сделалось острым. Почти сердитым. Почти невыносимым.

Чёртов ребус.

Он уходил. Медленно, тяжело — она слышала, как нога всё хуже слушается, как шаги теряют ту отточенность, с которой он держался весь вечер. Без трости. Он оставил её на столе. И эта деталь вдруг вонзилась в неё острее всего остального. Он уходил — и не оглядывался. И отчего-то именно это стало последней каплей.

— Зачем ты так? - Её голос раздался позади его спины, а затем она обогнула его в едва уловимом остатке света лицом к лицу, прежде чем бы коридор скрыл его фигуру. Гордый? Ну так не прячься в сумерках коридоров и своем отчаянии. Горло пересохло. Слова давались с усилием — не потому что их не было, а потому что их было слишком много и они жгли изнутри, не желая укладываться в спокойный порядок.

— Ты ведь ничего не понял.

Она не отступила. Стояла — прямо, как и он, — только во взгляде не было брони. Был узел. Тугой, горячий, завязанный где-то под ключицами.

— Зачем ты усложняешь всё там, где и так едва есть просвет? — голос тихий, взгляд прямой, но сердитый. — Что ты от меня хочешь, Киллиан? Почему ты не можешь отбросить эту аристократичную загадочность и поговорить со мной просто честно. Я не заслужила?

Она не кричала. Это было почти хуже крика — эта ровность, под которой кипело что-то настоящее.

— Ты принёс себя мне — сломленного, израненного, уязвимого, со своим мировоззрением и с огромным шагом навстречу доверию. Я приняла — с готовностью сберечь от всего мира, никуда не полезла, максимально бережливо отношусь ко всем твоим личным границам. Чтобы получить что? Пощёчину от твоей гордости — потому что ты перевернул всё, что я сказала, с ног на голову. Стоило мне принять всё то, что ты мне доверил, и обозначить свой взгляд на собственную же идею — твоё доверие откатилось на десять шагов назад.

Она говорила — и сама слышала, как в словах начинает звучать что-то, чего она не планировала выпускать. Что-то слишком живое.

— В моих намерениях не было оставить тебя. Не было желания бросить, втоптать в грязь то, что ты принёс. Наоборот — вопрос твоей жизни для меня приоритет. Я лишь обозначила то, что ты знаешь лучше меня. Магия капризна. Если ты даже сейчас не готов за себя бороться — как ты победишь своё мировоззрение к магловской идее? Я ждала от тебя хоть небольшого протеста, а ты пошёл упрямо умирать.

Последнее слово она произнесла тихо. Почти беззвучно. И именно оно — не интонация, не пауза, а само это слово, брошенное в темноту между ними, — выдало то, что она старательно удерживала весь вечер.

— Это жестоко.

Голос дрогнул. Осип на полутоне. Всего на миг — но она почувствовала это, и ненавидела себя за это мгновение слабости. Внутри клубилось всё разом: досада, и что-то острее досады, и злость, и под злостью — страх, тот самый, с которым она умела не соглашаться, но от которого не умела прятаться совсем. Хотелось разозлиться по-настоящему. Хотелось накричать. Может — даже заплакать, если бы она вообще умела это делать не в одиночестве. Но лицо осталось лицом. Ни одна лишняя тень не прошла по нему. Сабрина смотрела на него — прямо, без отступа — и в темноте между ними повисло всё, что она только что сказала. И то, чего не сказала тоже.

— Ты жить хочешь?

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Его слова падали — не как удары, нет. Хуже. Они падали как правда, угловатая и нежеланная, и Сабрина стояла под этим градом неподвижно, не отворачивалась, не закрывалась, — только что-то внутри с каждой фразой сжималось всё туже. Отец умел кричать. Умел давить интонацией, весом имени, холодом взгляда, которому учился десятилетиями. Но отец никогда — никогда — не задевал вот так. Не потому что был слабее. А потому что был безразличен. Потому что его слова скользили по поверхности, не находя, за что зацепиться.

Киллиан нашёл.

Она сама не могла бы объяснить, в какой именно момент это произошло — когда он перестал быть для нее кем то простым. Но в его глазах, Саби была просто человеком, которая решила помочь в силу профессионального рефлекса и природной неспособности смотреть мимо чужой боли. Чудесно... Она не шелохнулась. Не дала себе права перебить — даже там, где каждое слово поднимало в горле волну протеста, тугого, почти физического. Он имел право все это говорить.

Проверка. Да. Это было неуместно — она это знала ещё пока произносила, и знала острее сейчас, слыша, как он формулирует то, что она и сама уже назвала бы ошибкой. Хорошо. Это — её. Это она принимает без спора, без оправдания. Но остальное...

Внутри что-то тихо, болезненно воспротивилось. Не криком — скорее тем особым саднением, которое остаётся после слов, попавших не туда, куда метили, но всё равно попавших. Хотелось ответить. Хотелось объяснить, что она не выбрасывала — она искала другой путь, потому что этот казался ей тупиком, потому что она не могла позволить ему идти в стену с закрытыми глазами только ради её же идеи. Хотелось — но она молчала. Слушала. И чем дольше слушала, тем отчётливее понимала: под его обвинениями — не только уязвимость, что-то куда более живое и куда более страшное для человека, привыкшего держать себя в руках так, как держат рукоять меча. Он был честен. Пронзительно, разрушительно честен.

Пауза между ними сделалась плотной, почти осязаемой — как воздух перед грозой, когда ещё нет ни молнии, ни звука, но кожа уже знает. Она дала ей повисеть. Не из расчёта — просто потому что внутри шло что-то, похожее на инвентаризацию: что из сказанного — правда, что — боль, а что — и то, и другое сразу, неразделимо.

Взгляд её чуть сместился в сторону. Не бегство — просто пауза. Один вдох. Второй. Она прислушалась к тому, что лежало глубже раны — туда, где уже не было ни досады, ни злости, только что-то тихое и очень неудобное. Потом снова посмотрела на него.

— А ты не думал, — сказала она, — что я не могу пройти мимо именно тебя?

Слова вышли прежде, чем она успела их остановить. И она не стала делать вид, что этого не произошло — не отвела взгляд, не добавила ничего, что превратило бы сказанное в оговорку. Просто дала ему быть. Одним предложением в темноте между ними. Она не ждала ответа. Не требовала ничего взамен. Слышала — сквозь его обвинения, сквозь горечь, сквозь весь этот колючий, израненный монолог — что он тоже не умеет объяснить, как так вышло. Кто она такая, чтобы ради неё поступаться принципами. Кто она такая, которой доверили слишком много.

— Или что я предложила тебе то, что так чуждо нам обоим, не в поддержку гениальности идеи, а из анализа: это может сработать?  — голос был ровный, без защиты, без наступления. Просто — слова, которые нужно было сказать. — Или что я направила тебя в Мунго не потому, что хочу растоптать то, что ты доверил — а потому что, может быть, есть иной вариант, который я просто не нашла? Я готова искать. Готова перебирать всё, что есть — лишь бы найти то, что подойдёт. Потому что ценю твою честность. — Пауза. Короткая, но весомая. — А в итоге именно этот жест с комком работы и оказался ошибкой?

Она хмыкнула. Негромко, без тени веселья — только усталая досада человека, который старался и промахнулся, и знает это, и всё равно не находит, где именно свернул не туда. Тишина снова осела между ними. Сабрина отвела взгляд — недолго, ровно настолько, чтобы выдохнуть и найти под всем этим что-то твёрдое. Что-то, на что можно было опереться, прежде чем снова смотреть ему в лицо.
— Я не знаю, — сказала она наконец, и в голосе не было ни капли извинения, только что-то очень спокойное и очень отстраненное, ранимое, — как так получилось, что ты готов поступиться принципами ради меня. Я тоже не знаю, почему я готова отложить собственную жизнь, лишь бы спасти твою.
Она чуть выпрямилась. Совсем немного — просто вернула себе ту ось, которую его слова на время сдвинули.
— Но раз мы оба готовы — я нарисую чертежи вновь. — И, после едва уловимой паузы: — Хорошо?

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Саб ждала. Ждала так, как ждут приговора — надеясь на помилование, но уже готовясь к худшему. После вырвавшихся у неё слов, после всего, что она сложила к его ногам открыто, без брони, тишина была последним, чего ей хотелось. И именно тишина пришла в ответ. Плотная. Глухая. Та самая, что в любом диалоге звучит хуже крика, потому что в ней можно услышать всё что угодно, а разум измученного человека всегда выбирает самое злое.

Темнота не помогала. Она крала его лицо, оставляя Сабрине только силуэт и собственные догадки, а догадки эти, одна за другой, катились к худшему: сейчас он снова начнёт. Снова найдёт, за что зацепиться, и в её сторону полетят новые слова, острые, выверенные, бьющие точно в цель — так, как умел только он. Она не знала, как достучаться. Не знала, чем ещё сгладить эту обиду — не пустую, выросшую на реальном недопонимании, но оттого не менее ранящую. Если её слова не смогли ничего сдвинуть, значит, у неё больше ничего и не осталось. Лёд не тронулся. И она стояла, вглядываясь в темноту, и ждала трещины — не понимая, что трещина пойдёт совсем не там, где она её высматривала.

Он шагнул. Тело среагировало раньше мысли — она чуть напряглась, внутренне подобралась. Была уверена: этот шаг — обманка. Что он приблизится лишь для того, чтобы в следующее мгновение развернуться и уйти прочь, оставив её одну с её чертежами и её дурацкой откровенностью. Или что наклонится ближе только затем, чтобы прорычать в самое лицо что-нибудь особенно болючее, из тех фраз, которые потом носишь в себе неделями.

Но... Губы накрыли её губы, и мир — весь, целиком — на секунду выпал из-под ног. Она не ждала этого. Совсем. Ни на йоту. И оттого буря, поднявшаяся внутри, обрушилась без всякого предупреждения — вихрем, шквалом, от которого перехватило всё разом. И это тепло, этот жар от нового контакт — он оглушал. Её собственная рука, та, что оказалась над его прижатой к ее спине, медленно, будто не своя, легла ему на плечо. Вторая, с палочкой, так и осталась внизу, забытая, бессильная, ненужная. Дыхание замерло. У обоих. А сердце сорвалось с места и колотилось в груди так, что казалось, он услышит, почувствует этот стук сквозь ткань, сквозь расстояние, которого прямо сейчас больше не было. В ушах звенела тишина. И шок. Тягучий, оглушительный шок от простого осознания: Киллиан. Только что. Её. Поцеловал.

Хорошо, что темнота их скрывала. Хорошо — потому что лицо Сабрины залило краской, жаркой, предательской, до самых кончиков ушей. Внутри всё клокотало паникой, всё кричало нестройным хором — «что это, что это только что было», но, вслушиваясь в себя, она не находила ни ужаса, ни отвращения. Ничего из того, что могло бы там быть. Только это — обжигающее, стремительное, порывистое, вихрь из новых, ещё не опознанных чувств, которым только предстояло осесть, устояться, чтобы однажды дать себя назвать. Она ведь ни на грамм не сопротивлялась...

Сабрина чуть прокашлялась — не потому что нужно было, а потому что на связках повисло странное, невозможное чувство: слишком многое осталось несказанным и слишком многое уже сказано, всё сразу, разом, без её на то разрешения.

— Сделаю... — тихо проговорила она.

Голос вышел ровнее, чем она ожидала, но взгляд выдавал: он тоже метался, скользил мимо его глаз, чуть паникуя, не от страха, нет, от одного лишь этого внезапного, немыслимого поворота, к которому она была совершенно не готова. А потом взгляд нашёл, за что зацепиться. Нашёл то, что нуждалось в ней. Рука сама поднялась, и палочка вывела знакомый узор у бедра волшебника, тепло растекаясь под кончиком, стягивая, исцеляя, возвращая телу то, что отняла боль.

Когда исцеление завершилось, тихое «акцио» сорвалось с губ — и с кухни к ней послушно скользнула оставленная им трость. Пальцы сомкнулись на гладком дереве. И только теперь, наконец, её взгляд снова отыскал его глаза — прямо, без бегства, — пока она протягивала трость ему.

Возьмёшь?

— Не нагружай ногу... — сказала она. И, мягче, тише, почти просьбой: — Пожалуйста.

И если Киллиан заберет у неё трость, она кивнет и вернется на кухню, вдыхая шумно и жадно воздух, пока Киллиана нет рядом. Ей точно нужно было подышать...

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Сабрина замерла у кухонного стола. Оставила руки лежать на столешнице — просто чтобы чувствовать под пальцами что-то реальное, и несколько секунд смотрела перед собой, в одну точку, на край развёрнутого пергамента, который даже не пыталась в этот момент видеть. Потом медленно подняла ладонь к щеке. Горячо. Кожа горела так, будто кто-то прижал к ней раскалённую монету, и Сабрина машинально прикрыла лицо обеими руками, будто можно было спрятать румянец от самой себя. Щёки пылали, и никакое заклинание охлаждения тут бы не помогло — жар шёл не снаружи, а изнутри, из какого-то запертого на все засовы угла, который первый поцелуй просто выбил дверью с петель.

Она не планировала. Он не планировал. Это был брак фиктивный, без чувств — так они оба договорились. Так зачем теперь внутри поднимается что-то тёплое, тягучее, почти сладкое, когда память услужливо подкидывает ощущения? Его пальцы в её волосах. Его рука на ее спине — горячая даже сквозь ткань. Его губы на её губах — внезапные, отчаянные, будто он сам не понимал, что делает, пока уже не сделал.

Сабрина прижала ладонь к груди и почувствовала, как сердце бьётся там, где ему положено, но быстрее, чем следовало бы. Внутренняя отстранённость, которую она так аккуратно выстраивала с первого дня этого брака дала трещину. Не рухнула, нет. Но трещина пошла, и теперь сквозь неё лился свет, который Сабрина не знала, как замазать обратно. Вернее, не хотела.  Но рядом с этим новым, непонятным, непозволительным теплом поднялось нечто иное. Холодное. Хлёсткое. Как удар водой в лицо посреди зимы.

Чужие руки. Мостовая под спиной, холодная, мокрая, жёсткая. Пальцы, которые шарили по телу без разрешения, грубо, торопливо, брезгливо-жадно. Хэллоуин. Крики, которые она не помнила, — помнила только, как мир сузился до точки между чужой ладонью на её рту и...

Тошнота подкатила к горлу — не от запаха, не от вкуса, а от самого воспоминания, живого, осязаемого, которое вдруг вплелось в жар на губах, перечеркнув его, испортив, отравив. Сабрина думала, что пережила это. Думала, что справилась. И вот оно вернулось, его потянуло за собой прикосновение мужа - обернулось триггером, и паника вцепилась в горло мёртвой хваткой. Страх затапливал запах Киллиана, его тепло, ощущение крепких объятий — затапливал, как ледяная вода затапливает тёплый дом, дюйм за дюймом, и в какой-то момент Сабрина просто перестала чувствовать приятное давление его руки на спине, потому что всё заглушил холод. Холод и чьи-то чужие, грубые пальцы на её теле.

Она не представляла, что так может случиться. Он ведь не касался её такраньше, до этого вечера. Только руки... Безопасный, нейтральный, понятный контакт. А теперь — теперь она стояла и не знала, что делать с дрожью в собственных руках, с комом в горле, с тем, как паника выталкивала из головы всё, кроме воспоминания о мостовой.

Минуты шли. Сабрина не считала — просто дышала, через силу, через сопротивление, заставляя каждый вдох быть чуть длиннее предыдущего. Цеплялась за нежность к мужу до последнего.

Десять минут. Может, больше. Постепенно дрожь отступала, как отливает волна от берега. Холод растворялся. Чужие руки отпускали. Сабрина осталась одна — с пылающими щеками, с колотящимся сердцем. Ведь ей не хотелось, чтобы Киллиан видел вот это. Дрожащую, испуганную, не ту, которую он, может быть, уже начал видеть в ней после поцелуя. Это состояние она не сможет скрыть снова, если всё повторится — Сабрина понимала это с пугающей ясностью. Не сможет, потому что оно пришло слишком быстро, слишком мощно, и она пока не знала, как построить между ним и собой стену достаточно быстро.

Но сейчас — сейчас всё затихло. И нужно было работать.

Сабрина потянула к себе пергамент, обмакнула перо, выровняла дыхание. Руки ещё чуть-чуть дрожали, но уже терпимо — можно было писать, можно было рисовать. Она начала с общего контура — набросала силуэт ноги от стопы до бедра, наметила линии опоры, которые должны были взять на себя распределение давления при каждом шаге.  Структура, которая обнимает конечность и несёт вес, не передавая его в кость.

За спиной послышались шаги. Медленные. Осторожные. Ровный стук трости, затем — тишина, и Сабрина почувствовала его раньше, чем увидела. Тепло. Оно появилось слева, чуть за спиной, мягко, ненавязчиво, но ощутимо.  Потом — прикосновение. Сабрина почувствовала, как внутри что-то откликнулось, теплое, но на грани с напряжением — тонкое, как струна, натянутая между двумя состояниями. Ещё чуть сильнее — и тело выдало бы её с потрохами.

Дрожь вернулась бы. Паника.. . И он бы почувствовал. От него бы не укрылось, потому что Киллиан все бы заметил. Он не идиот. А затем он извинился.

Саб не обернулась, но её рука поднялась  и легла поверх его пальцев, которые обхватывали её предплечье. Лёгкое, невесомое касание, и Сабрина чуть подалась назад, доверительно опершись на его руку, которая легла на спину едва уловимым присутствием. Он уже спас её однажды — на той мостовой, когда мир распался на черепки и крики. Значит, защитит снова — уже от неё самой, от паники, которая когда-нибудь перестанет просыпаться на его касания. А пока — пока она спрячется от неё здесь, в этом контакте, в тепле его руки.

— Всё в порядке. Не переживай об этом. Важнее то, что нам удалось услышать друг друга, — Сабрина повернулась, чтобы заглянуть мужу в глаза. Искала подтверждения, что раны, которые и она ему неосознанно нанесла, затягиваются. Что трещина, которая пошла между ними,  не падение, а начало.

Не отвела взгляд сразу. Рука всё ещё лежала на его, легко цепляясь за пальцы. Сабрина изучала темноту его глаз и видела, что она изменилась. Не та глухая, непроницаемая стена, к которой она привыкла, что-то за ней сдвинулось. Потом — лишь на мгновение — её взгляд скользнул к его губам. Моргнула. Отвернулась, прежде чем щёки снова окрасились розовизной, но почувствовала, как жар вернулся, предательски, быстро, до кончиков ушей.

Потом Сабрина потянула к себе пергамент, кивнула на него, и голос её — ровный, деловой, но чуть мягче обычного — полился поверх чертежа.

— Эта штука будет наложена на всю ногу, так как нет в ней смысла, если делать только на бедро. Более того, больше будет ориентир на стопу, лишь только потом в бедро. Она будет принимать на себя всю опорную роль, распределяя от каждого шага давление на себя и совсем не передавая ничего в кость. Таким образом проклятье не будет возвращаться так часто и быстро. Обновлять её не нужно будет каждый день — ну, по крайней мере, я рассчитываю на это. А признаком истончения заклинания послужит ощущение той самой точки проклятья. Удержание нормального шага гарантирую, а вот бег — будем проверять и корректировать… Что скажешь?

Сабрина снова обернулась к Киллиану. Спросила и ждала, и взгляд её был спокоен, но где-то под спокойствием, в той самой трещине, которую уже не заделать, теплилось что-то новое.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Что со всем этим делать? Происходящее не укладывалось ни в голове, ни в сердце.

Саб стояла рядом, замерев. Пусть она была лишь маленькой опорой, на которую мужчина позволил себе опереться совсем чуть-чуть, оставив основную ношу себе, но всё же опорой. Руки сами тянулись к нему чаще обычного, будто получили негласное разрешение на что-то большее, хотя ей и без того было позволено больше, чем кому-либо. Сама того не желая, она прорвалась за барьеры, которые он выстроил против всех. Теперь, внезапно оказавшись по ту сторону, она не представляла, что их ждёт. Говорить об этом не хотелось: слова никогда не были их языком.

Оба они умели говорить не те слова, когда пытались передать то, что на самом деле лежало на сердце. Друг другу в чувствах они признались в виде обвинений. Признались в том, в чём сами ещё не разобрались. Они не признавали даже перед собой неизбежную правду, которая за это короткое время неумолимо обживалась под рёбрами и разрасталась. И вот эта правда настигла их в темноте коридора и изменила всё. Она грубо указала на невнимательность и глупость двух весьма талантливых магов. Те не замечали очевидного и цеплялись за фиктивность своих отношений вместо того, чтобы позволить себе довериться друг другу.

Чувства были. У обоих. Это неизменный факт. Но всё остальное… Всё остальное начнётся заново, с самого начала. Думать сейчас о магии хотелось меньше всего, да и трудно это, когда в мыслях почти один лишь Он. А она, кажется, занимала его мысли: так он на неё ещё никогда не смотрел.

Волшебница не сдержалась и улыбнулась, отвернувшись. Она убрала руку от мужа, чтобы смущённо потереть переносицу. Ну чего он так смотрит… Почему вдруг замирает и взглядом, и сам, совсем рядом, хотя привык держаться в стороне? А потом в памяти всплыли картинки: нет-нет да он и прежде позволял себе оказаться совсем близко. Ещё тогда, когда они создавали первое заклинание, когда он просто звал её провести время вместе. Только тогда тепло его кожи не ощущалось сквозь одежду так остро.

— Я доделаю и объясню ещё раз позже, когда это будет уместно. — Не переставая улыбаться, она снова взглянула на чертежи, выдохнула и наконец разрешила себе то, чего так хотели руки.

Она… отстранилась. Но лишь для того, чтобы встать напротив и на короткий миг поймать его взгляд. Потом она шагнула ближе и снова стала ему опорой. Она обняла его, и её прикосновение, запах и близость ворвались в его смятённое сознание. Такой близости она не позволяла себе с того страшного дня. Но в этих объятиях не было отчаяния, только нежность, ещё робкая и непривычная. Ладонь скользнула по спине мага и замерла на ткани его верхней одежды. Девушка прикрыла глаза и вдохнула его запах, яркость которого успела позабыть с декабря.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Вдыхая его аромат, исходивший от кожи и одежды, Саб слушала себя. Эту незнакомую ей бурю, что в панике билась где-то в животе, то ли голодом, то ли тягучей карамелью с искрящей шипучкой. Переходила к месту, где легли ладони Киллиана на спине и обратно меж ребрами, к животу.

Странные ощущения, в которых она замерла, прикрывая глаза и не отсчитывая время, когда нужно отстраниться, пряча собственное смущение от глаз мужчины в том, что доверчиво уткнулась в него на уровне ключицы.

Это все было так сложно... Эти чувства ворвались туда, где на них не рассчитывали, где их не ждали, с чем не планировали знакомиться и тем более проявлять. Саб и вовсе не смотрела в сторону отношений после ноября, заперла на замок тему, которая по ее мнению никогда не будет ей позволена. Но сейчас... Ее решение истончалось от действий Киллиана. Таяло в руках, как первый снег.

Она открыла глаза за мгновение до того, как рука мужчины коснулась ее лица и она поняла ту его реакцию, когда она позволила себе тоже его коснуться. Слишком личное... Даже уязвимое, пусть и тёплое, легкое, и полное нежности. Возможно, особенно из-за этого.

Ее темные глаза, где зрачки чуть расширены от их с Киллианом близости, встретились с его. Она чувствовала его дыхание на своей коже, тепло, пока его лицо было с нескольких сантиметрах от её, и на этот раз свет в кухне позволил ей увидеть то, что было скрыто в темноте коридора за мгновение до его порыва. Только теперь это решение читалось не порывом, а осознанным желанием мага и выбором. И он найдет отклик в глазах Саб на личную, молчаливую просьбу, сделать такой шаг. Она и сама подтянется чуть выше, встречая его губы мягкостью своего поцелуя, отчего мурашки побегут по спине, приятно опаляя кожу там, где осталась лежать его рука. Согревая ее ладони от контакта с его спиной, ведь она не разомкнула свои ладони.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Наверное, благодаря этой его робости, этой осторожности к себе и ней, в чувства Саб не вмешивается едкая память недавнего прошлого, не сводит мышцы под его прикосновениями, что стали крепче, не сбивает дыхание болью, только сердце колотится от волнения, но приятного. Ведь эти шаги она легко допускает и сама, где то подаваясь на встречу первой, где то сохраняя свою независимость, еще до конца не осознавая то, что хочет маг ей дать свою опору, особенно потому, что ему сейчас самому нужна она.

Но им и правда не нужно произносить слова, чтобы почувствовать друг друга, понять. Наоборот слова немного искажают ту чувственную истину, что сейчас складывается между ними двумя.

Киллиан притянул волшебницу ближе и она смогла переместить руки с его спины: одну перенесла и уложила тому на грудь, а второй мягко провела по плечу, чтобы уложить сверху и коснуться пальцами шеи под волосами сзади. Поверх ворота его одежд, намерено задевая кожу кончиками пальцев, но легко и осторожно, словно прислушиваясь к малейшему напряжению со стороны мужчины, ведь если почувствует, что нельзя прикасаться, не время, то сразу уберет руку.   И с её стороны все такое робкое, под вопросом, но с искреннем желанием идти на встречу тому, что предлагает этот мужчина, пока внутри закручивается приятный вихрь того, что еще предстоит осознать, когда в ночи губы будут держать память его поцелуев, а сон не будет идти от картинок их первых поцелуев.

И если не услышит напряжения под своими руками, почувствует, что желание Киллиана шагнуть дальше не померкло, она прильнет к приоткрытым губам мужа с иным поцелуем, все еще мягким, но уже более смелым, более чувственным и неспешным, позволяя увлечься теплотой его губ, его запахом и дыханием, что стало общим.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Она и правда чувствовала удары его сердца под своей ладонью, но более того, её собственное сейчас стучало не менее быстро и громко в груди. Все это... Слишком. Слишком трепетно, слишком волнительно, слишком чувственно для тех, кто был уверен: между ними ничего нет. Только взгляд Саб порой почему то замирал на темноте его глаз, впивался в кисти с длинными красивыми пальцами, в профиль, которым порой поворачивался Киллиан. И дело ведь не только в визуальной симпатии, но и в чувствах, что возникали где то там, далеко и блекло, просто потому что ярче нельзя. А он... Тоже явно прятал истину влечения к этой девушек даже от самого себя.

Нет, что вы, не было "ничего"... И чувства покоя и надежности на брачной церемонии возникли "вовсе" не от его прикосновений, не от его бережливости к Сабрине и полного ощущения, что он сможет решить многое для нее, пусть и не обязан, "нет". Совместный интерес к общему делу, которое и позволило в итоге чудом спасти Киллиана днем ранее, тайны, доступные только им друг о друге. Возможность разрушить жизни друг друга, что не исполнится, потому что оба никогда друг другу это не хотели, еще до того, влюбленность коснулась сердец. И как все это удавалось не замечать... Проходить мимо, словно слепые, глухие  и им вообще нет до этого никакого дела или потому, что личные цели не терпят слабости или привязанности. Чушь...

Этот шаг... Сабрина делала его с мыслью, что он будет скромнее, суше, а он почти взорвал душу откровением и чувственностью. Она ответила сначала робко, почти неловко. Потом смелее, когда поняла, что её слышат, что под неё подстраиваются, что ей оставляют место. От этой бережности у неё внутри что-то надламывалось, мягко и почти больно, как лёд под весенним солнцем. Её впервые целовали вот так: с узнаванием, со столь сильным желанием вложить в этот маленький шаг все, что было и это ощущалось, наполняло и Саб хотелось сразу поделиться всем что было в ответ. Это было так... Вкусно, так трепетно. хорошо, что мужчина еще держал её в тот момент, был опорой, которой она все же полностью доверилась в этом тесном контакте, иначе бы задрожали ноги.

Её пальцы, не получив сопротивления мужчины от прикосновений к его коже, зашли дальше, нырнули от основания шеи выше, к волосам, зарываясь, пока вторая ладонь с груди не разрывая контакта тоже ушла вверх, замирая на коже шеи, затрагивая острый угол подбородка Киллиана. Легкое, совсем не давящее касание, лишь желание чувствовать его тепло под своими руками.

В этом медленном, тягучем поцелуе её словно размывало, как акварель в воде, без остатка. Она не помнила, когда в последний раз позволяла себе так забыться. Не следить, не держать оборону, не думать, что будет через минуту. И сквозь это растворение в ней поднималось другое желание, тихое и упрямое. Ей хотелось стать для него местом, где не нужно прятать части себя, а просто быть. Тем самым тёплым углом, куда возвращаются, когда мир вокруг горит. Той, перед кем не нужно быть сильным, страшным, несокрушимым. Той, кто увидит всю его тьму и не отшатнётся, а просто останется рядом. Она хотела, чтобы рядом с ней ему было не стыдно за нежность, которую он, она это чувствовала, прятал так долго и так глубоко, потому что считал себя сломанным. Хотела дать ему то, чего он, кажется, был лишён слишком давно: право быть любимым, просто так.

Когда поцелуй закончился, Сабрина не отстранилась. Она замерла в его объятиях, и её ладони так и остались на его плечах, чуть сжимая их, будто она боялась, что без этой опоры её унесёт. Глаза она не открыла. Голова кружилась, мягко и медленно, как после крепкого вина, и она не мешала этому головокружению проходить так же медленно. Она дышала его теплом, слушала, как выравнивается его дыхание, и продолжала тонуть в этом моменте, не желая выныривать. Его руки прижимали её к себе, закрывая от всего мира, и впервые за долгое время мир действительно казался далёким.

А затем его голос разбил тишину. Сердце ударило один раз, гулко, на всю грудь, и предательски замерло. Вместе с ним замерла и Сабрина. Даже дыхание застряло где-то в горле. Внутри что-то вспыхнуло и рассыпалось искрами. Секунды тянулись одна за другой, долгие, как вечность. Она слушала в себе отголоски этих чувств и не могла сразу найти голос. Потом очень медленно повернула голову. Щекой скользнула по его коже, губами почти коснулась уха, и он, наверное, почувствовал её дыхание раньше, чем услышал слово.

— Будь, — прошептала она.

И, не дав себе испугаться собственной смелости, она чуть опустилась и оставила лёгкий, тёплый поцелуй у основания его шеи, там, где под кожей всё ещё бешено бился пульс. А потом обняла его крепче, обвила руками и спрятала лицо у него на груди, снова растворяясь в нём, будто только там, в кольце его рук, ей и было место.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

На замечание об остывшем ужине Саби лишь тихо усмехнулась да поддалась желанию мужа увидеть ее лицо, тоже чуть отстраняясь для удобства, отвечая теплотой еще в шебутном взгляде на его нежность. Глаза этих двоих казались особенно темными из-за расширенных зрачков.

- Только успела подумать о том, что наш план с фиктивностью брака свернул с намеченного пути, как ты решил это озвучить.

Это приятно, когда мысли совпадают. Когда не только по взгляду можно почувствовать намерение близкого, его настроение и то, что он не может сказать.

Она слушала его намерения, не перебивая, чувствуя внутри себя приятное... Снисхождение к его словам, пусть даже если это слово не совсем верно отражает ее чувства, вызванные на очевидность его слов.

- Для чего сохранять фиктивность и делать вид, что ничего произошло, если теперь есть... Мы?

Громко? Пожалуй, даже Саб внутренне затаилась от сказанного, слушая этот новый факт для них двоих, но ведь и Киллиан говорил об этом же, и в его взгляде, в его прикосновениях и поцелуях был весьма четкий посыл. Они оба верили в то, что ничего друг к другу у них нет, или есть, но слишком тихое, чтобы услышать. И то, на что он решился, что принял в самом себе говорило за него самого - волшебница была ему не безразлична, а маг - ей. Она улыбнулась, продолжая говорить мягко:

- Перед кем играть в то, что ничего не было, когда вопрос касается только тебя и меня? Я тоже не хочу этого. Только...

Саб вдруг нахмурилась, уводя взгляд. Не представляла как сказать ему о том, что события ноября все еще ее не отпустили.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️