Объятие было тёплым, но длилось недолго. Стоило Прюнель отступить и Антонин кожей почувствовал, как она будто снова покрывается невидимыми шипами. Что-то неуловимо менялось в ней в такие момент, он уже успел научиться чувствовать подобное. Обычно такую реакцию триггерило в женщине упоминание Фламеля, но сейчас это было как-будто бы нечто другое. Долохов приложил немалые усилия, чтобы не подать вида. Он уже так много вложил в их совместную историю, так что сливать весь успех не собирался. Уж наверняка не так.
- Я тебе доверяю. Ты обещала мне экскурсию, значит так тому и быть. Сделай милость, я буду только рад не чувствовать «моего туманного Лондона», потому что он мне столь же чужероден, как и тебе, - он снова улыбался, мягко и запросто, любуясь своей прекрасной спутницей и ничем не выдавая себя.
Долохов следовал за волшебницей, потому что  она вела его. Он действовал так, как действовал бы на его месте любой другой человек, впервые попавший в незнакомую обстановку. Разглядывал, изучал, слушал. Разве что восхищения не выказывал вслух, но этим грешит добрая половина мужчин в силу приобретенной неэмоциональности.
- Почти пришли? Почти пришли куда? — он огляделся, когда их прогулка вдруг прервалась. Он вопросительно взглянул на волшебницу, чуть наклонил голову, разглядывая её серьёзность с удивлением. — Ты завела меня в тупик, чтобы ограбить? Или оставить меня плутать одному в поисках выхода?
Мужчина снова повертел головой, рассмеялся игриво.
- Да, пожалуй, дороги назад я не найду. Но не пропаду, если твоё коварство меня вынудит. Должно быть, тебя всё же стоило сперва завести в ресторан. На сытый желудок и после бокала хорошего вина любая ситуация кажется проще. Так что же мы тут ищем?

Отредактировано Antonin Dolohov (06.06.2026 13:22:27)

Кажется, они наконец прибыли в пункт назначения. Долохов обвёл взглядом живописный, но запущенный закуток улицы. А пока мужчина озирался, Прюнель уже успела перемениться в лице. Антонин взглянул на неё с видом достаточно озадаченным:
- Я действительно думаю, что хорошее вино придает любой беседе тот самый приятный флёр. Можешь меня хоть резать, - он встретил её испытующий взгляд стоически. На самом деле, он ожидал чего-то подобного. Может быть не в столь откровенном тоне, но… Женщины, как правило, от природы обладают хорошей интуицией, и тот факт, что Прюнель зашла с ним так далеко, могло говорить лишь об однозначном успехе. Долохову удалось достаточно сильно вскружить француженке голову, а учитывая её жизненный опыт это было весьма и весьма значимым достижением. Однако сейчас, практически на пороге успеха, Прюнель, очевидно, загрызли сомнения. И будь на её месте иная женщина, сомнения так и остались бы невысказанными.
Антонин покачал головой:
- Зачем же мне уходить? Разве я мальчик, чтобы бежать от одного грозного взгляда? Я здесь не для того, чтобы ты меня прогоняла. Твои слова могут ранить, но не меня, Прюнель. У меня толстая шкура. И я не жду, что ты станешь мне доверять. Это было бы странно. Ты хочешь правды? Изволь, но не говори потом, что она была лишней.
Он тоже сделал несколько шагов, но не к Прюнель, а к стене, увитой плющом и сорвал несколько сушеных листков, тут же растирая их в ладони и кроша на каменную мостовую, пребывая не то в задумчивости, не то решая, стоит ли посвящать Прюнель в действительные причины.
- Правда в том, что я следил за тобой несколько дольше, чем говорил прежде. Я знал, кто ты, и как давно ты связана с пресловутым Фламелем. Я по крупицам выведал о тебе всё, что только мог. Так я узнал твой самый большой, или лучше сказать длительный, секрет, - он улыбнулся слегка, бросив выразительный взгляд на женщину. Пёс его знает, были ли сведения правдой или возраст женщины преувеличивали скудные слухи, но даже того, что накопал Пожиратель Смерти было довольно для изумления.
- И был заинтригован. Я не солгал тебе ни словом, говоря, что промышляю торговлей различными ингредиентами. То, что они не всегда легальны, осталось за кадром, но, я почему-то думаю, что тебя такое уточнение не спугнуло бы. Мой интерес начинался с чисто профессиональной точки зрения, но, увы, перерос в нечто большее. Лаборатории Фламеля всегда интриговали меня, но добраться до них практически невозможно. Старый лис хорошо путает следы, нужно отдать ему должное. Я решил рискнуть. И не жалею ни минуты. Я догадывался, что ты имеешь на Фламеля зуб, но он оказался настоящим клыком. Так почему же нам не помочь друг другу? Ни одна сторона не останется в обиде, если предпочитаешь говорить деловым языком. И если перестанешь ощетиниваться своими смертоносными шипами, удовольствие будет не только деловым. Потому что не нужно отрицать очевидное. Ты — красивая женщина. И ты не глупа. А такое удачное сочетание весьма редко. Уж мне поверь, я знаю. И я хочу продолжать наше знакомство, потому что ты мне нравишься больше, чем я бы хотел признать. Хочешь исчезнуть? Попробуй. Я уже говорил тебе, что я не из тех, кто сдается без боя. В прямом смысле. А ты? Неужели выберешь возвращение в лавку вместо совместного приключения, да ещё и с сопутствующим удовлетворением давней мечты? Нет, не думаю. Думаю, что сейчас ты наконец чувствуешь себя по-настоящему живой, после всех этих лет. Разве я не прав?
Он стоял перед ней, не проявляя попыток прикоснуться. Только смотрел в её глаза, пристально и не менее испытующе, чем делала это она.

Отредактировано Antonin Dolohov (06.06.2026 14:56:14)

Слова попали в цель. Антонин видел по глазам Прюнель, что её решимость стремительно таяла, как уже случалось прежде, там, в её лавке. Из ощерившейся львицы она снова свернулась в домашнюю кошку, так легко, будто бы по щелчку пальцев. Игра на доверии не была выиграна, но этот раунд чудесным образом остался за ним.
Он по-прежнему не стремился пока заключить её в свои объятия, хотя учитывая потепление между ними такой шаг был бы весьма обоснованным. Вместо этого, он только склонил голову к плечу, как бы ловя ладонь мадам Примпернель и едва уловимо коснулся губами её руки, там, где достал. И улыбнулся, снова призывая одну из своих самых тёплых улыбок, с «гусиными лапками» возле глаз.
- Слухи или нет, разве это важно? Если желаешь, готов быть и безумцем, но не совершай ошибку недооценивая меня, - он говорил только взглядом, чем словами. И он знал, что она понимала его, интуитивно.
- Ты так боишься боли. Но едва найдется тот, кто её желает. От жизни нет противоядия. Ни для тебя, ни для меня. Ты пряталась в своей лавке, как в раковине, чтобы жить в покое, но дал ли тебе твой покой то, что делает жизнь жизнью? — только теперь он аккуратно  положил тяжелые ладони ей на плечи, сжал крепко, будто позволяя прочувствовать всю реальность происходящего.
- Ты не исчезнешь. Я вижу, что ты хочешь жить. И хочешь чувствовать жизнь во всей её ужасной прелести, потому что твоя лавка не дает тебе и половины от этого кайфа. Ты последовала за мной в Париж, так дыши его воздухом полной грудью и не думай ни о чем, кроме своего удовольствия здесь и сейчас. Может быть завтра и я сам пожалею о чем-то, но даже тогда я предпочту сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном.
Он потянул Прюнель на себя, крепко, уверенно, не собираясь обращать внимания на сопротивление, если бы таковое имело место. Он говорил уверенно и с жаром, как говорят только уверенные в своей правоте люди. Хрупкую француженку он смял в объятиях и властно придержал её голову, целуя в губы, вместо ответа на её последний вопрос.
Близким другом? Куда уж ближе.
Пространство вокруг них неестественно свернулось, будто бы от вдохновения моментом, но в следующую минуту оба они вдруг обрели себя в укромном закоулке на Елисейских полях, в приличном отдалении от своего предыдущего места пребывания
Долохов отпустил Прюнель из объятий, но руки её не отпустил, увлекая за собой совсем по-юношески.
- Фламель никуда не денется, а сегодняшний день мы с тобой проведем с размахом. А ещё я взял тебя в заложницы, так что никаких возражений. Маггловские деньги у меня есть. А ты обещала мне экскурсию.

Кажется, колючая ледяная корка, которой женщина было покрыла себя, поддалась. Мадам Примпернель держалась достойно, и сопротивлялась ему до последнего. Долохов же, являясь человеком азартным до крайности, шел ва-банк с тем же отчаянием, с которым волшебница пыталась защититься.
Поздно.
Капкан сомкнулся гораздо раньше и теперь Антонин уже не рассматривал провала. Он шел за своей спутницей, сначала позволяя ей вести, затем нагнал её и галантно предложил ей локоть. А шагая рядом с ней вел себя на удивление естественно, наслаждаясь компанией своевольной и довольно шумной чистокровной ведьмы. Он глядел, как ветер играет локонами её волос и вдруг поймал себя на улыбке, которой не планировал. Было в Прюнель что-то, что всё больше и больше будило внутри обжигающее внутренности осознание, что он получает от происходящего истинное удовольствие. Появилось и совершенно никуда и не думало убираться ощущение, что его безупречный расчет неумолимо дает трещину. И несмотря на всю мучительность ситуации, Антонину нравилось  это чувство: чувство обреченного, неминуемого конца всему прекрасному, что эта женщина расшевелила в нём своими речами и нежными взглядами.
Они шли по бульвару, и Антонин ловил себя на том, что ведет себя непростительно, поразительно внимательно для человека на задании. Он аккуратно оттеснял её плечом от спешащих прохожих-магглов. Когда Прюнель, засмотревшись на сияющую витрину дорогого бутика, едва не споткнулась о низенький бордюр, его рука мгновенно оказалась на её талии, удерживая и уберегая. Это было движение не шпиона Тёмного Лорда, а мужчины, который подсознательно стремился защитить то, что ему дорого.
- Ты любишь драгоценности? — Антонин задал вопрос, нисколько не сомневаясь в ответе. Женщины всегда любят бриллианты, это настолько же простая истина, как и то, что солнце встаёт на востоке. — Хочешь, я украду для тебя самое дорогое колье этой сияющей стеклянной маггловской лавке? — он смеялся даже глазами, зная, что женщина вряд ли согласится на столь отчаянный шаг. Не для мародерства же они прибыли сюда. Но сейчас, в эту самую секунду, Долохов бы не остановился ни перед чем, стоило бы ей только приказать. Во взгляде его блестел веселый огонёк.
Он поймал себя на мысли, что ему чертовски нравится этот вечер. Нравится эта женщина, её колкость, её капризы, даже запах — смесь дорогих французских духов и едва уловимого аромата зелий. Задание словно уходило на второй план, погребенное под лавиной странного, непривычного тепла, которое он испытывал, просто глядя на неё.
Они свернули к ресторану, террасы которого были украшены живыми цветами. Антонин шагнул вперед, открывая перед Прюнель тяжелую дверь, и шепнул ей на самое ухо, обдав теплым дыханием:
— Приключения только начинаются, моя прекрасная мадам. Посмотрим, выдержит ли этот город нас двоих.

— Если украшение создано для тебя, значит, оно будет твоим, — тихо, но с абсолютной уверенностью пообещал он, заглядывая ей в глаза. — Оставьте это мне.
Он улыбнулся лукаво, увлекая женщину за столик.
Антонин запомнил этот момент. Решено: он украдет ей подарок сегодня же ночью, когда она уснёт. Но подарит гораздо позже, в другой, более особенный миг. А сейчас... сейчас город принадлежал им.
Стол ломился от изысканных яств. Хотя «Ля Куполь» славился своими морепродуктами, Долохов оставался верен себе — к сладкому мороженому, даже очень редкому, он был абсолютно равнодушен, предпочитая сочное, сочащееся кровью мясо. Перед ним исходил паром великолепный стейк с трюфельным соусом. Однако Прюнель он позволил заказывать всё, что только могло прийти в её капризную голову. Омары, лобстеры, прочие водные твари, в раковинах и без.
Центр стола теперь украшало огромное серебряное блюдо со свежими устрицами на колотом льду и россыпь лимонов. Рядом покоилась хрустальная икорница с горкой блестящей, черной как ночь икры. Антонин от такого угощения тоже не отказался — оно напоминало ему о далекой родине.
В вышколенном и чопорном ресторане они вели себя непростительно свободно, совершенно не заботясь о косых взглядах буржуазной маггловской публики.
Долохов ловил поймал губами соленые, лопающиеся на языке кристаллики икры прямо с крошечной ложечки, не отрывая от женщины горящего пристального взгляда. Ловя игривое настроение, он вдруг потянулся к устрице, сбрызнул её лимонным соком и поднес раковину к губам своей любовницы. Нужно отдать должное Прюнель, она поддержала его нахальство. И изящно наклонила голову, принимая из его рук деликатес, но капля сока всё-таки скользнула по её подбородку. Антонин тут же снял эту каплю большим пальцем, медленно, демонстративно облизав его на глазах у ошеломленного официанта.
Они пили ледяное шампанское, переглядывались, обменивались колкостями и кормили друг друга, пьянея не столько от алкоголя, сколько от близости и опасной, пьянящей любви, которая, кажется, окончательно захватила не только суровое сердце Пожирателя смерти, но и сердце Прюнель.
Шампанское в хрустальных бокалах исходило бесконечными нитями мелких пузырьков. Антонин откинулся на спинку бархатного кресла, наблюдая за Прюнель сквозь легкий хмель. Ему нравилось, как преображалась эта женщина в правильных декорациях. Дома, в тоскливом и вечно настороженном Лондоне, она держала спину как натянутую струну, скрывая уязвимость за броней безупречных манер. Здесь же, в Париже, её движения стали ленивыми, текучими и невероятно чувственными.
Он отрезал небольшой, идеально прожаренный кусочек своего стейка и, вместо того чтобы отправить его себе в рот, протянул вилку через стол прямо к её губам.
Она помедлила секунду, удерживая его взгляд, полный дразнящего вызова, а затем чуть подалась вперед и аккуратно сняла губами сочное мясо. Долохов завороженно смотрел, как сглотнула её изящная шея. Ему безумно, до дрожи в пальцах хотелось коснуться этой ложбинки между ключицами.
По залу пронесся тихий вздох пожилой мадам за соседним столиком — магглы были шокированы столь откровенным проявлением страсти в респектабельном заведении. Но Антонину было плевать. Он чувствовал, как Прюнель под его пальцами мелко затрепетала, а её дыхание стало частым и рваным. Пожиратель смерти, привыкший брать своё силой и страхом, сейчас испытывал совершенно новое, пугающее и одновременно сладостное чувство — ему хотелось сдаться этой женщине без боя. Каждое её мимолетное прикосновение отзывалось в нем глухим ударом сердца, выжигая остатки хладнокровия.
— Ты невозможен, — кажется, прошептала она, пытаясь вернуть лицу строгое выражение, но румянец выдавал её с головой. Она сделала большой глоток шампанского, чтобы унять дрожь. — Тебя нельзя выпускать в приличное общество.
— Я и не напрашивался в приличное общество, Прюнель, — Антонин накрыл её ладонь своей, переплетая пальцы и чувствуя, как внутри него всё довольно гудит, откликаясь на её близость. — Я напросился только к тебе.

Долохов засмеялся. Открыто и от души, возможно даже слишком громко для столь роскошного заведения. Ответ Прюнель его позабавил и даже умилил.
- Мне кажется, ты слишком долго просидела в затворничестве, моя дорогая Прюнель, и расшевелить тебя является моим священным долгом. Меня не интересует ни покорность, ни обещания. Жизнь слишком коротка, чтобы запихивать её в узкие, никому не нужные рамки. Я заставлю тебя вспомнить, какова на вкус настоящая жизнь. Париж запомнит этот день, попомни мои слова.
Антонин хищно прищурился и обвел взглядом помещение, тут поймав испуганный взгляд пожилой мадам за соседним столиком, ещё бормотавшей на французском что-то о диких нравах иностранных туристов. Безупречный ужин в «Ля Куполь» был великолепен, но в жилах Долохова уже забурлила горячая кровь, требовавшая авантюры.
Он незаметно вытащил из рукава волшебную палочку, направив её под столом на их официанта, который как раз нёс поднос с дорогим коньяком к столику высокомерной и осуждающей мадам.
«Конфундус,» — произнес Антонин одними губами. В ту же секунду глаза маггла остекленели. Бедолага замер, блаженно улыбнулся и с глупым видом вылил весь коньяк прямо в карман собственного безупречного смокинга, пятясь назад и натыкаясь на столик с цветами. Ваза на нём покачнулась и с размаху стукнулась об исторически важное зеркало в дорогой оправе. В зале мгновенно поднялся переполох: зазвенели осколки, закричали капризные мадам, а мэтр д’отель с ужасом бросился спасать репутацию заведения.
- Жан, ты сошел с ума! — взвизгнул мэтр д’отель, бросаясь к любителю коньяка, но тут же сам поймал случайный луч заклинания Антонина. Главный распорядитель замер, принюхался к воздуху, сгреб с соседнего подноса охапку свежих устриц и принялся галантно заталкивать их за шиворот толстому французскому буржуа, приговаривая: «Вам нужно охладиться, месье, вы слишком бледны!».
Долохов с ухмылкой профессионального палача повел палочкой под столом, раздавая Конфундусы направо и налево. На заклятия реагировали все без исключения. С блаженной улыбкой идиота один из белогрудых официантов схватил бутылку дорогого шампанского, взболтал её, словно дешевое ситро, и с победным криком «Вива ла Франс!» выстрелил пробкой прямо в люстру. Хрусталь с мелодичным, почти музыкальным звоном разлетелся на тысячи сверкающих осколков, осыпав прически почтенных парижанок.
Но апофеоз абсурда случился секундой позже. Третий официант, несший огромное серебряное блюдо с заливным, вдруг вообразил себя цирковым акробатом. Он разбежался, оттолкнулся от тележки с десертами и с криком «Пардон, мадам!» с размаху приземлился задом прямо в глубокую тарелку с супом из морепродуктов, стоявшую перед той самой чопорной и пожилой посетительницей, кажется, графиней. Брызги жирного бульона и клешни омаров веером взлетели к потолку. Графиня издала истошный ультразвуковой писк, лицо её как-то неестественно съехало набок, а официант, сидя в растерзанной под его весом тарелке, вежливо поинтересовался, не желает ли мадам повторить заказ.
— Мон дьё! Кель оррёр! Нас атакуют анархисты! Полиция!
Толпа ревела. Зал захлебнулся в панике. Дамы в вечерних нарядах карабкались на диваны, мужчины в смокингах отбивались стульями от обезумевшего персонала, продолжавшего творить несусветную дичь, а в центре этого хаоса Долохов буквально задыхался от безудержного, дикого хохота. Он лукаво подмигивал своей подруге.
Мимо них пролетела золотистая и весьма ароматная утка, запущенная в полет поваром из кухни. Грохот и ор стоял неимоверный. Магглы метались по залу толпами кто куда, совершенно позабыв, где выход.
- Вот под такой аккомпанемент только и можно по-настоящему отвести душу, - он властно перехватил свою спутницу за талию. Среди внезапно безумной суеты они оказались единственными не затронутыми паникой, и что интересно, никто не обращал на них никакого внимания, поэтому трансгрессировать из этого маленького филиала ада они смогли незамеченными никем.

Воздух на Монмартре, куда они с хлопком вывалились из пространственного кармана, был пропитан запахом мокрого камня и каких-то цветов. Здесь было совершенно тихо после какофонии ресторанной истерии.
Антонин отпустил волшебницу. Его лицо, освещенное тусклым светом парижского фонаря, быстро разгладилось, потеряв всякую веселость. Но в его глазах ещё горело опасное, первобытное пламя, которое заставляло бледнеть лучших дуэлянтов Европы.
— Прюнель, — его голос прозвучал как тихий, вибрирующий рык. Он шагнул вплотную, заставив её отступить к каменному парапету, из-за которого открывался вид на сияющий внизу Париж. — Я презираю покладистость. В пекло её.
Он резко перехватил её за талию, наплевав на её слабое сопротивление, и рванул на себя так, что они сшиблись телами.
— Ты хочешь знать, на что способен варвар, когда его называют варваром? — Антонин хищно оскалился. — Ты думаешь, «Ля Куполь» был пределом моего безобразия?
Он вскинул палочку, даже не глядя в сторону спящей площади ниже по склону.
— Редукто! — рявкнул он, и каменный фонтан на площади взорвался фонтаном пыли и булыжников. Прюнель, кажется, вскрикнула, но Долохов не останавливался. Его магия, подстегнутая дикой, безумной любовью к этой строптивой женщине, требовала выхода. Словно подражая канонаде из булгаковского романа, он повёл палочкой, и уличные фонари вдоль всей аллеи принялись взрываться один за другим, окатывая ночной город снопами электрических красных, зеленых, желтых и фиолетовых искр. Вывески окрестных лавок лопались. Окна старинных мансард с треском рассыпались, и из них, повинуясь его воле, во тьму взлетали перины, взрываясь и выпуская миллионы белых перьев, устроивших посреди лета настоящую январскую метель.
Париж незамедлительно завыл сиренами вдалеке, где-то истошно кричали проснувшиеся магглы, а Антонин, стоя посреди этого сотворенного им апокалипсиса, крепко держал Прюнель в своих объятиях, заставляя смотреть себе прямо в лицо.
— Я могу сокрушить этот чёртов город к твоим ногам, Прюнель! — выдохнул он ей прямо в губы, обжигая горячим дыханием. — Я могу устроить здесь настоящий ад, и мне плевать на министерство, на весь мир. Ты не покладистая? Прекрасно. Борьба со мной — это единственное, что зажжёт в тебе настоящую жизнь.
Он снова обрушился на её губы поцелуем, но теперь в нем не было галантности — только чистая, концентрированная страсть, смешанная с запахом озона, пороха и летящих вокруг белых перьев.

Отредактировано Antonin Dolohov (26.07.2026 15:59:34)

— Поймала, — тихо хмыкнул Долохов, пристально глядя на неё. Он не собирался спорить.
— И что теперь будешь делать со своей добычей, Прюнель? Разглядывать через стекло или высушишь для коллекции?
Он перехватил её ладонь, поднёс к губам и медленно поцеловал пальцы, не сводя с неё тяжёлого, тёмного взгляда.
— Смотри не обожгись, moya lastochka. Жук может оказаться слишком ядовитым для твоей банки.
Но пока я здесь... пока я позволю тебе думать, что я взаперти.
В его голосе сквозила опасная, щемящая нежность. Он мягко привлек её к себе, заставляя забыть о любых ловушках, кроме его собственных объятий.
Долохов не заставил себя ждать. Секунда — и парижский воздух рассекло оглушительным хлопком аппарации.
Они очутились у бывших лабораторий Фламеля, которые на деле оказались величественным, скрытым от чужих глаз поместьем. Прежде чем сделать шаг, Антонин привычно прощупал пространство магией. Ни воющих чар, ни скрытых ловушек. Территория была чиста. Только лишь противомаггловский засов на двери. Словно сам Фламель приглашал их внутрь.
Антонин уверенно повёл Прюнель за собой. Едва за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, Долохов притянул её к себе. Больше не нужно было бежать. Его поцелуй был властным, но удивительно бережным, лишенным прежней грубости. Антонин чувствовал себя здесь абсолютным хозяином. Он ласкал её лицо, вплетал пальцы в волосы, бережно очерчивал контуры её плеч, упиваясь её внезапной, безоговорочной покорностью.

Позже, в полумраке огромной спальни, когда хаос отступил, Антонин лежал в постели, лениво перебирая пряди прильнувшей к его груди Прюнель. Должно быть, это была комната самого Николаса Фламеля. В противоположном кровати углу угадывались очертания нескольких старинных астролябий разложенных на столе, а на полках томились толстенные фолианты.
Долохов не спешил прерывать тишину, размышляя о том, как он близок к своей цели. К тайной цели всей этой миссии. Тёмные мысли привычно зашевелились в голове. Приказ Тёмного Лорда оставался ясен как день.
Лорд не терпит свидетелей. И Лорд не прощает слабостей. А Прюнель, со всей её внезапной любовью, была обречена стать лишь частью этой жертвенной игры. Антонин закрыл глаза, вдыхая запах её кожи. Должно быть, это были последние часы их горькой, украденной нежности. Сладко, до боли в груди, и неотвратимо страшно.
Внутри Долохова в этот момент шла глухая, яростная война. Он привык подчинять, ломать и выполнять приказы без тени сомнения, но эта женщина путала ему все карты. Её доверчивое тепло на его груди ощущалось одновременно как высшая награда и как смертный приговор. Антонин понимал, что её иллюзия контроля — это единственное, что защищает Прюнель от суровой реальности, где он — палач, а она — его жертва. Каждое её нежное прикосновение отзывалось в нём фантомной болью: он упивался этой близостью, зная, что сам же её и уничтожит. От этого осознания поцелуи становились лишь отчаяннее, а сладость момента — горче, ведь стрелки часов неумолимо отсчитывали время до неизбежного предательства.
Антонина изнутри выжигало странное и непривычное чувство. Он прошедший десятки жестоких сражений, впервые в жизни чувствовал себя уязвимым. Прюнель со своей наивной верой в то, что она его «поймала», умудрилась пробить броню, которую не мог расколоть ни один враг. Её тепло, её размеренное дыхание на его коже вызывали у Долохова почти физическую боль. Ему хотелось остановить время здесь, в спальне великого алхимика, забыть про Тёмного Лорда, про долг и про то, кем он является на самом деле. Но метка на предплечье никуда не делась и деться не могла, она безмолвно напоминала волшебнику, что он не принадлежит сам себе.
Каждое движение его рук, перебирающих её волосы, было прощальным. Антонин ненавидел себя за эту минутную слабость, но не мог заставить себя оттолкнуть её. Он пил эту нежность жадными, отчаянными глотками, зная, что сам же разобьёт её мир вдребезги, как только взойдёт завтрашнее солнце.
— Отдыхай, ты слишком много пережила за сегодня, — тихо произнёс Антонин, мягко целуя Прюнель в висок и укрывая её одеялом. — Тебе нужно поспать.

Дождавшись, пока её дыхание станет глубоким и ровным, Долохов бесшумно поднялся с постели. Сон был для него немыслимой роскошью: метка на руке слабо пульсировала, а время неумолимо истекало. Нужно было заняться делом.
Оставив Прюнель в полумраке спальни, он тихо оделся, достал волшебную палочку и скользнул в тёмные коридоры поместья. Где-то здесь, среди алхимического наследия Фламеля, был спрятан артефакт, ради которого он перевернул весь Париж, и Антонин не собирался терять ни минуты.

Он уходил как хищник — беззвучно, не оставив после себя даже вздоха. Антонин искренне надеялся, что Прюнель проспит до самого рассвета, убаюканная усталостью и ложным чувством безопасности. Но фортуна редко была благосклонна к Пожирателям Смерти.
До тайника Фламеля Долохов добрался без особых препятствий — старые защитные заклинания поддавались его грубой, но выверенной магии одно за другим. И вот, когда пальцы наконец сомкнулись на тяжелом, кованом ларце, внутри которого сокрытый артефакт отзывался едва уловимой вибрацией, тишину заброшенной лаборатории разорвал шорох. А затем — её голос. Обличающие, горькие слова Прюнель ударили в спину хлестко, словно ментальная пощечина. Она поняла всё. Или, во всяком случае, сделала те выводы, которые позволял ей сделать её понимание мира.
Долохов замер, не выпуская ларца из рук. Внутри него шевельнулось неприятное, липкое чувство — досада на самого себя. Он слишком увлекся. Слишком поверил в то, что контролирует ситуацию.
Мужчина медленно, почти лениво обернулся. В его фигуре не было и тени испуга или удивления, лишь давящая, монументальная уверенность. Но на душе у Антонина в этот миг было черно и тяжело. Логика войны, в которой он варился годами, диктовала единственный разумный, безупречный исход: убить свидетельницу прямо здесь, на месте. Стереть её из бытия заклятием, спрятать тело, и навсегда избавить себя от терзаний и риска быть преданным анафеме Тёмным Лордом. Это было бы просто. Это было бы правильно.
Но он не хотел её смерти. Чертовски не хотел.
Пряча эту внезапную, опасную слабость глубоко под кожу, Долохов позволил своим губам искривиться в холодной, циничной усмешке. В глазах зажегся тот самый зловещий, расчетливый блеск, за который его боялись даже соратники. Он надел маску жестокости так легко, словно она была его второй кожей.

— А ты оказалась более чуткой, чем я думал, дорогая, — его голос прозвучал низко, бархатисто, с едва уловимой издевкой, пока в голове Антонин лихорадочно перебирал варианты. Стереть ей память? Обливиэйт может выжечь сознание, если она начнет сопротивляться. Запереть где-нибудь? Лорд всё равно узнает. Убедить её молчать? О, едва ли.
Долохов сделал неторопливый шаг вперед, сокращая расстояние, но не опуская палочки, скрытой в рукаве. Каждое его движение дышало скрытой угрозой, хотя внутри он отчаянно искал лазейку, которая позволит Прюнель уйти отсюда живой.
— Ты смотришь на меня так, будто я разбил твоё сердце, — протянул он, наклоняя голову набок и вглядываясь в её полные обвинения глаза. — Но давай честно: неужели ты действительно верила, что наша... маленькая интрижка в хозяйском доме была ради романтических прогулок под луной? Ты же взрослая девочка. Пора научиться понимать, когда тебя используют по назначению.
Он говорил это, намеренно раня её, заставляя ненавидеть себя, чтобы эта ненависть вытеснила любой страх и заставила её подчиниться. Главное — заставить её замолчать без единого смертельного проклятия.

Антонин чувствовал, как с каждым ударом сердца Чёрная Метка на руке наливается свинцовым огнем, напоминая о неотвратимости наказания за задержку. Но прямо сейчас перед ним стояла угроза куда более хрупкая и оттого парадоксально более опасная. Долохов видел, как в глазах Прюнель страх уступает место отчаянной, граничащей с безумием решимости. Она не собиралась безропотно принимать роль обманутой жертвы. Она собиралась драться.
Внутри него всё сжалось от глухой, яростной тоски. Он слишком хорошо знал этот взгляд упрямцев, готовых броситься грудью на амбразуру ради своих идеалов. «Глупая, ну какая же ты глупая...» — внутренне взмолился Антонин, хотя внешне его лицо оставалось каменной, хищной маской. Отрезанный от отступления, он привычно потянулся к тому оружию, которым оперировал виртуозно, — к первобытному страху.
— Даже не думай об этом, Прюнель, — выплюнул он, и его голос потерял напускную вальяжность, став сухим, звенящим, как сталь на морозе. — Ты ведь знаешь, кто я. Ты знаешь, на что способны эти руки. Ты для меня — секундная забава, пыль под сапогами моего Господина. Если ты сделаешь хотя бы вздох в сторону своей палочки, я сломаю тебя быстрее, чем ты успеешь осознать собственную смерть.
Он намеренно делал шаг за шагом, сокращая дистанцию, стремясь подавить её морально, раздавить её волю до того, как вспыхнет первый луч заклятия. Ему нужно было, чтобы она испугалась. Чтобы этот испуг спас ей жизнь. Каждое жестокое слово, слетавшее с его губ, эхом отзывалось в его собственной груди тупой, разрывающей болью. Мужчина до боли сжимал челюсти: внутри него шла безжалостная война профессионального убийцы, требующего устранить свидетеля, и человека, который впервые за долгие годы почувствовал к кому-то нечто похожее на тепло. Убить её — значило навсегда выжечь в себе остатки человечности. Оставить в живых и уйти — поставить под удар собственную голову.
Но Прюнель не отступила. Едва уловимое движение её руки — и темноту лаборатории прорезала резкая вспышка.

Отредактировано Antonin Dolohov (06.09.2026 11:47:28)

Долохов среагировал на инстинктах, выработанных годами жестоких стычек. Его палочка взметнулась вверх, с тихим хлопком сотворяя невербальное «Протего». Чужое заклинание с треском разбилось о полупрозрачный щит, осыпавшись искрами на старинный паркет. Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, запахло озоном и жженой бумагой.
— Ах вот как? — Антонин резко вскинул брови, и в его глазах блеснуло опасное, безумное пламя, за которым он прятал подступающее к горлу отчаяние. — Решила поиграть в героиню?
Он не стал дожидаться её следующего выпада. С его палочки сорвался сноп тяжелых, давящих чар — не смертельных, но призванных выбить оружие, оглушить, прижать к полу. Заклинания Долохова летели плотно, с глухим, рокочущим звуком. Он вёл этот импровизированный бой с филигранной, страшной точностью: удерживал атаку, заставляя Прюнель тратить силы на защиту, и одновременно просчитывал варианты. Попытка наложить Обливиэйт прямо сейчас, в пылу магической дуэли, могла превратить ее мозг в кашу. Связать? Заклятие Incarcerous удержит её тело, но не заставит замолчать, если сюда прибудут другие.
С каждым отраженным ударом его душевные терзания перерастали в глухую ярость. Антонин злился на Лорда с его ларями, злился на Фламеля, но больше всего — на самого себя и на Прюнель, которая своим упрямством загоняла их обоих на эшафот. Ему нужно было переломить этот бой одним сокрушительным ударом, который лишит её возможности сопротивляться, но оставит невредимой.
Тесно зажав кованый ларец под левой рукой, Долохов сделал резкий выпад-шаг вперед, взмахнув палочкой сверху вниз, рассекая воздух и посылая в сторону любовницы волну чистой кинетической магии, способной сбить с ног любого взрослого волшебника.

Метка жгла предплечье уже не просто тупой болью — она требовала, вгрызалась под кожу, напоминая, что секунды его триумфа в лаборатории Фламеля вот-вот обернутся смертным приговором от Хозяина.
А Прюнель перед ним упорствовала с тем отчаянным бесстрашием, которое Антонин всегда презирал в своих врагах и которое сейчас, к своему ужасу, находил в ней почти прекрасным. Она не сдавалась. И это упрямство медленно, но верно вело её прямиком в могилу.
«Хватит. Прекрати. Уходи», — бешено колотилось в его мыслях, пока внешне он продолжал держать маску безжалостного палача. Очередная вспышка её заклятия опалила воздух в паре дюймов от его лица, оставив на щеке сухой, горячий след. Он понимал, что еще немного, и его собственные щиты или её случайный выпад приведут к трагедии. Связать её? Оглушить? Проклятый ларец под левой рукой сковывал движения, а сознание лихорадочно выстраивало цепочки последствий: если он оставит её здесь без сознания, её найдут другие Пожиратели. Ему нужен был идеальный, неоспоримый повод для неё самой бросить это противостояние. Повод, который заставит её инстинкты самосохранения перевесить глупую, благородную ярость.
Решение пришло мгновенно, рожденное его излюбленной, разрушительной стихией.
— Ты сама выбрала этот финал, дорогая, — выплюнул Долохов, и в его голосе прозвучала искренняя, пугающая обреченность, которую Прюнель вполне могла принять за чистую жестокость. Он резко отступил на шаг назад, освобождая пространство для широкого, рубящего взмаха палочки. Короткое, хриплое заклинание сорвалось с его губ, и из кончика тисового дерева вырвался плотный, ревущий поток багрового пламени. Антонин не целился в неё. Он направил огонь в стороны — по стенам, затянутым вековыми гобеленами, по тяжелым дубовым стеллажам, уставленным сухими травами, древними фолиантами и легковоспламеняющимися алхимическими реагентами Фламеля. Сухое дерево и пергамент вспыхнули в ту же секунду. Комнату заполнил удушливый, черный дым, а гул разгорающегося пожара мгновенно заглушил все остальные звуки. Огонь отрезал Прюнель от выхода, взвиваясь до самого потолка и отбрасывая на её лицо пляшущие, зловещие тени.
Внутри Антонина в этот момент всё выжгло не хуже, чем в этой лаборатории. Сердце предательски сжалось от страха за неё — настоящей, удушающей паники, которую он так тщательно прятал за безумным оскалом. Он бросал её в ад, который сам же и создал. Но это был единственный шанс. Спасать свои идеалы и пытаться задержать его, когда вокруг рушатся перекрытия и дым забивает легкие, станет физически невозможно. Ей придется выбирать: её собственная жизнь или его поимка. И Долохов отчаянно, до дрожи в пальцах надеялся, что она выберет жизнь.
— Туши этот чёртов дом, если не хочешь сгореть заживо вместе с наследием своего алхимика! — перекрывая рев пламени, рявкнул он, делая еще несколько шагов назад, к скрытому в тени запасному выходу. Сквозь пелену огня и искр он в последний раз поймал её взгляд — полный потрясения и того самого обличающего разочарования, которое теперь навсегда останется с ним. Антонин крепче прижал к себе тяжелый ларец. Маска жестокости сидела на нем как влитая, хотя за ней скрывался человек, который только что добровольно сжег мосты к единственному теплу, что согрело его за долгие годы.

Метка на руке горела уже невыносимо, вгрызаясь в плоть и требуя немедленной явки к Хозяину. Секунды, отпущенные Антонину на побег, иссякали. Пространство вокруг них стремительно превращалось в огненную ловушку: старинные фолианты Фламеля вспыхивали один за другим, тяжелые портьеры осыпались на пол багровым дождем из искр, а едкий, удушливый дым заволакивал зрение.
Долохов видел, как в глазах Прюнель пляшут отсветы этого безумного пожара. Он сделал всё, чтобы переключить её внимание на спасение собственной жизни, но этого было мало. Нужен был последний, сокрушительный удар по её иллюзиям. Финальная точка, которая навсегда отрежет ей путь назад и заставит возненавидеть его так сильно, чтобы она даже не думала искать встречи.
— Туши чёртов дом!— перекрывая яростный рев пламени, рявкнул он снова. Он сделал еще несколько шагов назад, к разбитому окну, и зафиксировал на ней ледяной, пронзительный взгляд. — И мой тебе совет, дорогая... Забудь всё, что видела. Сделай вид, что тебя здесь не было. Если ты откроешь свой хорошенький рот и вздумаешь рассказать кому-то о случившемся — мой Господин узнает об этом первым. И тогда тебе не укрыться ни в одном уголке этого мира. Подумай о своей безопасности. Пожалуйста.
Он говорил это, намеренно раня её, угрожая и заставляя ненавидеть себя, чтобы эта ненависть и страх вытеснили любые глупые порывы к геройству. Внутри Антонина в этот миг всё переворачивалось от глухой, разрывающей боли. Маска жестокости, которую он нацепил, казалась раскаленным железом, выжигающим остатки его собственной души. Он бросал её здесь, среди огня, не имея права обернуться, не имея права помочь. На душе было черно и пусто, как на пепелище. Профессиональный убийца внутри него безмолвно ликовал, что свидетельница осталась позади и, скорее всего, будет слишком занята борьбой со стихией, чтобы донести на него. Но человек, который еще час назад согревал эту женщину в постели, мысленно исходил криком от паники за неё. Он не стал использовать портключ или банальную трансгрессию. Ему нужно было оставить след. Неопровержимое, страшное доказательство, которое не оставит ей пространства для сомнений.
Антонин крепче прижал к боку тяжелый, кованый ларец с артефактом. Бросив на Прюнель последний, ледяной и пронзительный взгляд сквозь пелену дыма, он позволил своей магии вырваться наружу без остатка. В следующее мгновение его человеческий силуэт резко потерял четкие контуры, с глухим, рокочущим звуком распадаясь на клубы густой, черной летающей дымки. Этот зловещий шлейф, сотканный из чистой тьмы и магии Пожирателей Смерти, с силой взмыл вверх, разбивая остатки оконного стекла, и устремился в ночное небо, оставляя за собой лишь шлейф копоти. Долохов улетал, зная, что этот образ навсегда выжжется в памяти Прюнель. Теперь она знала всё. Клеймо приспешника Темного Лорда было продемонстрировано открыто, стирая любые воспоминания о нежности, что была между ними, и подтверждая её самые худшие, самые страшные догадки.