Marauders: forever young |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » 18.12.1977 Ночные бабочки [л]
Ночные бабочки
Дата: 18.12.1977
Место: Коридоры Хогвартса
Действующие лица: @Bartemius Crouch Jr. @Leona Kegg
Краткое описание: Маленькое знакомство в лесу привело в жизнь обоих слишком странную череду событий, которая, почему-то, заставляет иногда краснеть совсем не от зимнего холода.
Haven't I given enough?
Объятия в какой-то момент становятся домом.
Леона не понимает, как приходит к этой мысли, не понимает, как они возникают у нее в голове и насколько сильно их не хочется прятать под несколькими огромными замками у себя в душе. Почему-то сейчас хочется это принять, хочется расслабиться так же в ответ, спокойно опуская плечи, спокойно выдыхая ему в плечо, желая почувствовать запах, окружить себя им настолько, что после придется вспоминать и хотеть этого ещё. Коридоры пустые так и завлекают прислушаться в ответ, завлекают ветер, который воет где-то впереди, несколько факелов, которые так упорно горят сейчас над головой. Разница в возрасте, в росте кажется такой небольшой, потому что его плечи уже начинают становиться крепче, начинают становиться шире, образуя будто своеобразный щит. Кегг ведёт рукой медленно от лопаток до поясницы, делает так аккуратно, будто он сломается перед ней прямо сейчас. От собственных касаний, собственных прикосновений мурашки по коже начинают бежать, начинает воздуха становиться мало, что хочется кричать. Глаза открываются постепенно, смотря вдаль перед собой, а после стараясь коснуться ещё раз, точно откладывая в своей голове. Его руки такие правильные сейчас, такие нужные, что не хочется никуда уходить, не хочется отстраняться, только сильнее упираясь подбородком в плечо.
Ответные касания заставляют шумно выдохнуть, заставляют сердце забиться чаще, понимая, что неловко краснеет, радуясь, что не видно этого прямо сейчас. Леона сама не понимает, сама не может дать ответ на поставленный вопрос, почему прижиматься хочется ближе, хочется пропасть, не думая ни о чем. Иногда что-то в голове говорит ей остановиться, говорит отстраниться и голову свою приподнять, но все же ждёт, не уходит никуда. Когда понимает, что сжимают сильнее, точно не дают никуда отойти, то отпускает все мысли окончательно, весь этот ненужный круговорот в голове. Его слова почему-то заставляют посмеяться, немного содрогаться в чужих руках, но все же успокоиться, вновь прислушиваясь к ветру, который воет где-то за окном. Хрупкий голос Барти заставил содрогнуться где-то внутри, заставил так же сжать сильнее, немного поворачивая голову ближе к щеке.
— Давай не будем понимать, давай будем просто чувствовать, как сейчас.
Haven't I given enough?
Её рука скользнула по его спине от лопаток до поясницы, и Барти словно пронзило током. Он почувствовал это прикосновение каждой клеткой, каждой мышцей, каждым позвонком. По телу побежали мурашки, не спрашивая разрешения, а следом накатила легкая дрожь. Он задержал дыхание. Просто забыл, как дышать. Испугался, что любое движение спугнет этот момент, спугнет ее руку, спугнет то, что прямо сейчас казалось важнее любых слов.
А потом она тихо засмеялась в его руках и содрогнулась от собственного смеха. И Барти... улыбнулся. Не усмехнулся криво, не скрыл рот привычной саркастической гримасой, а просто улыбнулся. Мягко, почти растерянно, впервые за вечер позволив себе эту малость. Хорошо, что она не видела его лица сейчас.
Леона повернула голову ближе к его щеке, и ее дыхание коснулось кожи теплое, ровное, невыносимо близкое. Сердце ударило быстрее, хотя куда уж быстрее? Он чувствовал каждый её выдох у своего уха, и это заставляло кровь бежать по венам с какой-то отчаянной скоростью. Барти прикрыл глаза. Не от усталости. Просто чтобы остаться в этом мгновении ещё немного. Просто чтобы не думать. Просто чтобы запомнить.
И тогда его рука наконец ответила. Он провёл ладонью по её спине так же медленно, как она, от лопаток до поясницы, почти невесомо, но уверенно. Словно доказывая самому себе, что он может.
Мысли затихли. Впервые за долгое время — настоящая, глубокая тишина в голове. Никаких «почему», «зачем», «это неправильно». И от этой непривычной пустоты слегка кружилась голова или, быть может, от того, что она была так близко?
Он выдохнул тихо, почти неслышно. А потом ответил на её слова. Те самые, которые она сказала будто целую вечность назад.
— Я не умею, — голос все еще звучал хрипло, казалось, что в горле пустыня, — Но с тобой, кажется, получается.
И тогда он сделал совершил фатальную ошибку. Он слегка повернул голову медленно, но смело, как никогда раньше. Оказался в паре миллиметров от ее лица. Кончик носа почти касался ее щеки, дыхание смешалось с ее дыханием, и Барти почувствовал, как сердце замерло. Впервые за весь вечер он не отвел взгляд.
Jan 10, 1978
Школа постепенно становится тише. Коридоры аккуратно пустеют, так, что не успеваешь оглянуться и рассмотреть всех вокруг. Казалось, что шума становится меньше, чем было раньше, а здание будто замирает, погружаясь в такую же спячку, как за зимнем окном. Не так давно прошел очередной ужин, который знаменует начало нового года, не так давно были слышны голоса, визги, а после разные наряды, за которыми можно было наблюдать, как все вдруг опустело, все заставило застыть на неопределенный срок. Хотелось выйти на улицу в такие моменты сильнее прежнего, хотелось дойти до Хогсмида, чтобы выпить что-то горячее, явно теплое, потому что сейчас это действительно согреет изнутри. Все это невольно вдохновляло, невольно заставляло задуматься о том, что будет в будущем, но уже не в негативном ключе, откидывая плохие эмоции на другой раз. Плечи слабо приподнимаются, а руки ещё раз разглаживают свитер, ещё раз глаза смотрят на себя в зеркале в башне так, словно сомневается, что стоит куда-то идти. Зелёные глаза сверкают в полумраке, сверкают, когда обращают внимание на окно, когда смотрят на снегопад, в котором хочется очутиться прямо сейчас. На зимние каникулы Леона решила не уезжать. Решила остаться в школе, решила проникнуться тишиной, отсутствием девочек в спальне и просто заниматься собой, посвящая время себе. Не хотелось возвращаться домой, не хотелось слушать недовольные голоса, ловить предвзятые взгляды, решая, что всегда сможет написать и отправить письмо совой, потому что теперь кажется, что не сможет выстоять, стоять так же на своем пути, как стояла всегда.
Ручка двери дёргается и закрывается аккуратно, практически невесомо, в последний раз бросая взгляд на розу из пергамента, которая нашла свой покой прямо на подоконнике. Это всегда заставляло ее улыбаться, заставляло неловко отводить взгляд, каждый раз не узнавая себя. Ей казалось, что она поменялась: стала слишком мягкой, стала слишком податливой в какой-то момент, что это порой раздражало, заставляло хотеть закрыться снова, но каждый раз останавливала себя, каждый раз раскрывала руки для объятий снова, стоило увидеть знакомое лицо, от которого что-то теплело внутри, будто за окном сейчас май. Кегг не заметила, как оба сблизились друг с другом, не заметила, как прикосновения за эти несколько недель стали настолько привычным, настолько неразрывным, словно часть друг друга, без которой нельзя было пережить. Леоне хотелось выдохнуть каждый раз, хотелось ударить себя легонько по груди, чтобы перестать ощущать сильное биение сердца, перестать думать, даже надеяться, что Барти не слышит его в ответ. Но иногда хотелось, чтобы прислушался, чтобы как-то пошутил, возможно смутил в ответ, заставляя Кегг легонько ударить его по плечу, потому что можно, потому что оба позволяют.
Ноги скользят по ступенькам, что приходится зацепиться за поручни, чтобы не полететь носом вниз. Ей хочется его увидеть, хочется коснуться, хочется почувствовать тот самый запах леса, который начинает чувствоваться ей практически везде. Они встречались почти каждый день, почти каждую ночь ходили по коридорам под треском факелов, каждый день узнавали друг друга снова и снова, снова и снова расставляли границы, смеялись хрипло, практически осторожно, надеясь, что их никто не увидит, не заметит в этой темноте, в этой тишине, которая создана только для них двоих. В этот раз она подходит ближе к галерее, знает, что призраки в картинах снова будут шептаться друг с другом о чем-то своем, но это не волнует, начинает не волновать тогда, когда все ещё видит его, который приходит каждый раз, оборачиваясь мгновенно, как только Леона появляется в проходе. Зеленоглазая идёт быстро, чувствует как пряди развиваются на ветру от собственной хотьбы, сразу же раздвигая руки, привычно обнимая, привычно сжимая Барти в своих объятиях и кладя голову ему на плечо.
— Долго ждёшь? Прости, если немного опоздала, — Этот запах расслабляет, заставляет каждый раз сердце биться чаще, но уже настолько привыкла, что внимания никакого не обращает, задерживаясь ненадолго в теплых руках, — Я удивилась когда узнала, что ты тоже не уехал на каникулы. Думала, что ты уедешь посередине, вначале, но ты остался здесь до самого конца. Почему?
Отредактировано Leona Kegg (25.06.2026 11:21:17)
Haven't I given enough?
Барти стоял, прислонившись плечом к холодной стене галереи, и вслушивался в тишину пустого замка. Он успел прийти раньше, как почти всегда в последние недели. Не то чтобы специально. Просто ноги сами несли быстрее, чем следовало, а ждать в гостиной, где кто-то мог задать ненужные вопросы, было невыносимо. Здесь, в полумраке галереи, было спокойнее. Только призраки на картинах лениво перешептывались о чём-то своём, да факел на стене всё так же потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на каменный пол. Барти смотрел в проход и ждал. Волновался всё ещё. За эти недели он почти привык к их встречам, почти перестал дёргаться от каждого шороха, почти научился не анализировать каждое свое слово, но волнение никуда не делось. Оно просто стало другим. Не острым и паническим, а тягучим и тёплым, как предвкушение.
Когда в проходе показалась Леона, он сразу выпрямился. Она шла быстро, светлые пряди развевались от ходьбы, и он поймал себя на том, что разглядывает её открыто. Не прячет взгляд, не отворачивается к факелу. Это было новым открытием для него.
Леона раскрыла руки, привычно обнимая его, кладя голову на плечо. Барти ответил тем же с крошечной заминкой, которую он сам уже почти не замечал, но которая всё ещё выдавала его с головой. Руки легли на её спину, пальцы чуть сжали ткань свитера и он улыбнулся.
— Две минуты, Кегг,— протянул он с напускной серьезностью, чуть склонив голову к её макушке, — Я уже начал думать, что ты передумала и сбежала от меня. Решил бы, что это моя личная трагедия, и отправился бы страдать в библиотеку.
Получилось достаточно саркастично, но без прежней колкости. Он уже давно не пытался её уколоть — скорее, поддеть, чтобы увидеть, как она закатывает глаза или смеётся в ответ.
А потом она спросила почему он остался. Барти на секунду замер, перебирая в голове варианты. Можно было сказать про учёбу, про отца, про то, что дома слишком тихо. Всё это было бы правдой, но не всей правдой. Он шумно выдохнул ей в волосы.
— Здесь есть кое-кто, с кем... не скучно? — он тихо и низко посмеялся, — К тому же дома пришлось бы сидеть за столом с отцом и обсуждать мое будущее. А здесь я хотя бы сам решаю, на что тратить время.
Он чуть отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо, но все еще держа руки на её спине. Посмотрел открыто, внимательно, не отводя взгляда.
— А ты почему не уехала?
Леоне нравятся его прикосновения. Нравятся каждый раз, когда она обнимает его снова и снова, каждый раз, когда стремиться практические долететь до очередного коридора, очередного места встречи, который заранее обговаривается в письмах, в шепоте сквозь толпу, потому что будто нельзя светиться, нельзя показывать что знают друг друга, знают настолько, что встречаются каждую ночь. Она ведёт ладонью по спине аккуратно, аккуратно вдоль лопаток до поясницы, потому что уже выучила, уже знает, что так можно делать. Щека теплая, привычно касается макушки, совершенно не обращая внимание на призраков в картинах, которые вновь начинают шептаться, вновь показывать своими несуществующими руками на них двоих. Все это каждый раз удивляет, каждый раз заставляет неловко улыбаться, но не смотря на это не скрываться, не отстраняться желательно ещё какое-то время. Его дыхание бьёт в собственный затылок как что-то отрезвляющее, что-то, что все же позволяет отстраниться, немного повиснуть в его руках, а после прижаться снова, уже спокойнее, чем раньше.
— Какого ты обо мне мнения? — Зеленоглазая слабо смеётся и легонько касается его плеча, словно несерьёзно бьёт, — Как я могу оставить тебя с твоей личной трагедией? Это не по моей части.
И она все же отстраняется. Так нехотя, так нежеланно, последний раз касаясь плеча. Отходит совсем не далеко, но уже чувствует холод, уже становится неприятно, слишком тяжко где-то внутри. Свитер, который приятно грел тело несколько минут назад теперь больше не согревал так раньше, в него не хотелось укутаться, чтобы почувствовать долгожданное тепло. Леона поворачивает голову через плечо, словно подзывает к себе, постепенно слушая ответ на свой вопрос.
— Пока у тебя отец, у меня мать, — Она слышит его шаги, понимает это по тени, которая мгновенно оказывается прямо перед глазами, чтобы придвинуться ближе и положить голову на основание плеча, всматриваясь в картину прямо перед собой, — Не уехала по той же причине. Кое-кто очень привлекает и привлек мое внимание и не хочу возвращаться домой к маме, это безнадежно.
Коридор постепенно вновь погружается в тишину, словно ловит молчание друг друга, которое становится дороже, которое остаётся чем-то сокровенным у обоих.
— Чем занимался все это время? Если скажешь что читал, то это будет слишком скучно и нудно.
Haven't I given enough?
Её слова про «кое-кого, кто привлекает» застали его врасплох приятно, остро, горячо. Сердце сбилось с ритма, но Барти не позволил себе выдать волнение. Вместо этого он чуть повернул голову в сторону её макушки и, растягивая слова, произнес с ленивой, теплой усмешкой:
— Привлекает, говоришь? И кто же этот счастливчик?
Он касается её волос легко, почти невесомо, пальцы проходятся по светлым прядям, убирая их от лица. Говорит всё это в макушку, всё ещё не отстраняясь, всё ещё чувствуя тепло её тела.
Когда она говорит о матери, о том, что возвращаться безнадёжно, Барти замечает. Слишком хорошо замечает. Как дрогнул голос, как она замолчала на секунду дольше, чем нужно. Внутри все сжимается. Он помнил тот разговор, её лицо в свете факелов, красные глаза. Тогда он надавил слишком сильно и не хотел повторять эту ошибку. Поэтому ничего не говорит. Просто продолжает стоять рядом. Просто позволяет этой тишине быть между ними.
На вопрос о занятиях он сначала издает короткий смешок и пожимает плечами настолько, насколько это возможно, не потревожив ее рядом.
— Вообще-то,— произносит он, словно профессор, — я читал. Очень скучный и нудный трактат по рунам. Тебе бы понравилось. Там почти тысяча страниц, и половину из них занимают схемы, в которых никто не разбирается.
Он выдерживает паузу, а затем добавляет уже тише, куда-то в сторону — вроде бы всё ещё с усмешкой, но уже без всякого сарказма:
— А ещё ждал вечера. Каждый день.
Сказал и тут же испугался собственной честности. Чтобы не дать себе провалиться в эту панику, он мягко, почти невесомо взял её за руку. Пальцы чуть дрожали, но он надеялся, что она не заметит. Барти замер, сердце колотится в горле, и единственная мысль билась в голове: Пожалуйста, не убирай руку. Пожалуйста, пусть это будет нормально.
— А ты чем занималась, Кегг? — спрашивает он, чтобы хоть как-то разбить тишину, которая вдруг стала слишком громкой, — Только не говори, что тоже читала. Два книжных червя — это уже перебор.
Его пальцы скользят по голове слишком правильно, настолько, что не хочется ничего говорить, а лишь расслабиться, прикрывая глаза. На губах вечная полуулыбка, а сами так и не стремятся опускаться, не стараются даже оттолкнуться и куда-то уйти. В такие моменты каждый раз в голову приходит воспоминание о том дне, приходит воспоминания про лес, который окружил обоих с ног до головы, который постарался запутать, словно не давая выбраться наружу, не давая возможности нормально вздохнуть. Тогда она отреагировала резко, тогда оттолкнула, без возможности коснуться снова, потому что до сих пор помнит как это было остро, как это было неожиданно, что заставило выпустить невидимые когти. Сейчас же все наоборот. Сейчас она только двигается ближе, закрывает глаза от прикосновений в волосах, а после чувствует приятное тепло, которое разливается слишком быстро, даже неожиданно для нее самой. Иногда зеленоглазая думает, что была бы не против вернуться в начало, была бы не против снова очутиться в том лесу, потому что знает, что все повторится, знает, что все только начнет начинаться зарождаться именно так. Но в то же время думала о будущем, думала о том, как хочется хотя бы одним глазком взглянуть, узнать, что будет с Барти, что будет с ними и их маленькой, тайной, слишком хрупкой дружбой. Но все же отгоняет, прячет все странные мысли из головы позволяя себе наслаждаться, позволяя почувствовать как приподнимается его грудная клетка в ответ. Слова заставили напрячься, неловко спрятать глаза в стене, только сильнее положить голову на плече.
— А кто тот «кое-кто» с кем не скучно?
Кегг отвечает вопросом на вопрос, легонько приподнимая голову, стреляя зелёными глазами, будто так сможет узнать ответ. А у самой в это время сердце бьётся слишком сильно, стягивается комок внутри, который стремится к самому горлу, стараясь не выдать саму себя. Такое все ещё странно признавать, все ещё странно ощущать, будто все вокруг становится не важным, все вокруг становится слишком очевидным. Она боится говорить кому-то, боится обсудить, но в то же время хочется, хочется понять, почему каждый раз краснеет и отводит свои глаза.
— Я скажу, если ты скажешь, — Леона благодарит о небольшой тишине, сглатывает на несколько секунд, а после все же говорит, — Моя мать меня не любит, наверное так правильно сказать. Каждый раз злится, когда видит меня, потому что я напоминаю ей отца и то, как он сломал всем жизнь.
Брови смещаются к переносице, стараясь приподняться, потому что спрятаться хочется, потому что не привыкла об этом говорить. Разговор о родителях, о семье всегда был общей болезнью, всегда отзывался неприятным лезвием внутри, из-за чего хотелось помолчать, хотелось никогда не говорить. Плечи заметно подрагивают разрезая тишину ножом, а после лёгкое прикосновение ощущают, которое становится спасением настоящим, заставляя вынырнуть из холодной воды. Это касание на глоток свежего воздуха похоже, чувствуя как он сам боится взять в ответ, боится ошибиться, оступиться, не зная, как себя вести. Леона ждёт, не отпускает, сильнее пальцы свои с его сжимая, образуя замок небольшой, от которого сразу мурашки по телу пробегают.
— Руны? Ты серьезно? — Вновь лицо в улыбке преображается, вновь приподнять голову заставляет, а после язык в ответ высовывает, глядя прямо в его глаза, — Ты очень скучный, Барти. Найди занятие поинтереснее.
Но внезапные слова из уст Слизеринца заставляют остановиться, заставляют замереть так, будто не поняла, что только что услышала сама. Дыхание резче становится, а биение сердца вновь бьёт по ушам. Крауч каждый раз знал, когда такие слова говорить, каждый раз ловил ее красноватое лицо в полумраке галереи, где призраки говорили о чем-то своем. Большой палец на собственной руке неловко двигается, неловко кожу его гладит, шумно выдыхая, решая только слабо кивнуть.
— Я думала о тебе, смотря на розу, — Голос теперь хриплый, практически тихий, а голова вновь ложиться на основание плеча, желая скрыться, желая, чтобы сердце наконец-то перестало так сильно биться, — Но ещё ходила в Хогсмид. Мне очень нравится чай оттуда.
Haven't I given enough?
— Я думала о тебе, смотря на розу.
Мир замер. Треск факела, шепот призраков, вой ветра за окном всё исчезло, растворилось, осталось где-то за пределами этой секунды. Барти почувствовал, как сердце ударило в грудную клетку раз, другой, а потом словно остановилось, застыло в ожидании. Он смотрел на неё. На то, как она прячет лицо у его плеча, на то, как ресницы подрагивают в полумраке, и не мог выдохнуть.
Роза. Та самая. Из пергамента. Он помнил, как тряслись руки, когда он превращал клочок бумаги в цветок. Помнил первую попытку кривую, уродливую, и как хотелось провалиться сквозь пол. И помнил главное: он тогда подумал, что этого недостаточно. Что роза из пергамента — это жалко. Что она заслуживает настоящего подарка, а не этого.
А она смотрела на неё. И думала о нём.
Барти выдохнул медленно, почти беззвучно, чувствуя, как внутри что-то развязывается. Узел, который он затягивал неделями. Напряжение, к которому он уже привык. Оно исчезало тихо, незаметно, как снег, тающий на ладони.
Он опустил взгляд на их руки. Её пальцы всё ещё сжимали его ладонь тёплые, живые, настоящие. Его большой палец замер на ее коже. Он чувствовал каждую точку соприкосновения, каждый миллиметр тепла, и от этого по телу разливалось что-то новое: не страх, не злость на себя, а... покой? Непривычный, странный, пугающий своей правильностью. Словно всё встало на свои места. Словно так и должно быть.
— Я рад, — сказал он тихо и сам удивился тому, как просто это прозвучало, — Что ты её не выбросила. Я тогда... боялся, что это глупый подарок.
Он прикрыл глаза и поднял голову вверх.
— Я не умею дарить подарки. Не умею... всё это, — он сделал неопределённый жест свободной рукой, словно обводя пространство между ними, — Говорить. Объяснять. Я всегда думал, что слова — это лишнее. Но с тобой…— он запнулся, подбирая слова, и наконец опустил взгляд на нее, — с тобой, кажется, важно говорить. Даже если не умею.
— Ещё я ходила в Хогсмид. Мне очень нравится чай оттуда.
— Чай, значит, — он чуть наклонил голову к плечу, и в глазах мелькнуло что-то почти озорное, — Слушай, Кегг. Я, конечно, понимаю, что ты у нас самостоятельная и вообще старше. Но в следующий раз, когда соберешься в Хогсмид… Возьми меня с собой, идет?
Подобные слова заставляют удивиться, заставляют невольно поднять голову с плеча и сжать брови к переносице, будто думает, старается понять настоящую ли правду сказал Барти прямо сейчас, потому что она тоже не могла. Каждый раз, когда хотелось что-то сказать, то каждой клеточкой тела ощущала как считается рот, как сжимаются мускулы, все возможные нервы на лице, потому что это было тяжело. Всегда было тяжело говорить о чувствах, говорить о том, что так сильно хочет вырываться из груди, но прямо сейчас старалась, практически училась этому с нуля и потому что хотела этого сама. Сейчас она впервые понимала как важно не скрывать, впервые не хотела гасить эти странные, слишком новые ощущения внутри живота, внутри тела, которые поднимались каждый раз, оставаясь где-то в горле. Кегг делает невольно шаг вперёд, снова оказываясь прямо перед ним, теперь же становясь спиной к картинам, стараясь не слышать странные перешептывания позади.
Слова Крауча греют душу, заставляют что-то перевернуться каждый раз, стоит ему открыть свой рот, стоит сказать, стоит неловко коснуться, как сразу хочется прижаться в ответ, возможно ещё раз руку его в свою взять, ещё раз почувствовать негласное тепло, но выдыхает смиренно, будто чего-то ждёт. Снова и снова ловит себя на мысли, что хочет поднять свою руку, хочет коснуться лица, стараясь запомнить, стараясь почувствовать на кончиках пальцах частичку кожи, но сама же ждёт, сама же не скрываясь краснеет, немного склоняя голову вбок. Ей все равно, что могут услышать биение сердца, все равно, что могут посмотреть странно в ответ, просто решает наслаждаться моментом, решает запомнить как можно сильней.
— Думал, что мне не понравится твоя роза? — Она все же касается его рук с обеих сторон, хватаясь за предплечья чтобы слышал, точно осознал, — Это первый подарок, который был тогда в этот день. Ты первый человек, который сделал что-то для меня своими руками, первый человек, который так быстро вышел из ситуации и нашел как меня поздравить и что подарить. Важна даже не суть, а сам смысл, то, что это сделал именно ты. Это ценнее для меня больше всего.
Кегг тыкает одним пальцем прямо в середину груди несколько раз, прямо туда, где лёгкие находятся, словно стараясь выбить последний остаток воздуха прямо сейчас.
— А Хогсмид.. Возьму тебя с собой обязательно, но только даже не смей пытаться окунуть меня в снег.
Haven't I given enough?
Она подняла голову. Брови сжаты к переносице.
«Проверяет. Ищет, за что зацепиться. Или просто не верит. Я бы на её месте тоже не верил.»
Барти смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё замирает в ожидании. Она шагнула вперёд, и расстояние между ними исчезло. Запах мыла ударил сильнее — теперь он чувствовал его отчётливо, смешанный с холодом.
«Близко. Опять. И опять я не двигаюсь с места. Почему?»
Её пальцы легли на его предплечья тёплые, осторожные. Он опустил взгляд. Маленькие руки. Тонкие. Держатся так, будто он единственное, за что можно ухватиться в этом коридоре. От мысли по телу пробежался короткий импульс.
Она заговорила. Про розу. Про первый подарок. Про то, что ценно, потому что это сделал он. Барти слушал и не мог ответить. Слова застряли где-то в горле сухие, неуклюжие, чужие. Он молчал и чувствовал, как все сжимается в груди. Слишком много, слишком честно.
«Она правда так думает? Нет. Кегг не умеет врать. Я видел, как она пыталась — вон, даже краснеет».
Румянец скользнул по её щекам даже в полумраке. Она склонила голову к плечу, но руки не убрала. Пальцы всё ещё держали его предплечья. Он чувствовал ее каждой клеткой.
«Не отпускает. Я тоже не хочу, чтобы отпускала. Мерлин тебя дери. Зачем я вообще опять об этом думаю?»
А потом она ткнула пальцем ему в грудь. Прямо в центр. Раз. Другой. Туда, где лёгкие. Туда, где сердце колотилось с такой скоростью, что, казалось, ещё немного и пробьёт рёбра. Барти усмехнулся коротко, с выдохом. Не потому что смешно, а просто что ещё оставалось?
Про Хогсмид она заговорила легче, и Барти почувствовал, как в груди отпустило. Невидимый зажим, который он даже не замечал, пока тот не исчез. Он выдохнул и улыбнулся. Он чуть наклонил голову к плечу. Свет факела дрогнул на её лице — или ему показалось.
— Я? Окунать тебя в снег? Леона я вообще-то серьезный молодой человек. С серьезными намерениями. Чай, пироги, культурная прогулка. Никакого снега.
Пауза. Он посмотрел на неё. На то, как она стоит, как всё ещё держит его предплечья, как свет падает на её лицо.
— Разве что совсем чуть-чуть.
Ветер за окном стих или ему показалось? В галерее стало тихо — так тихо, как бывает только в пустом замке на каникулах. Барти стоял напротив неё, чувствовал её ладони на своих руках и думал о том, что они пойдут в Хогсмид. Вместе. При свете дня. И, наверное, это что-то значит.
Но это будет потом, а сейчас он просто стоял и наслаждался тем, что видел перед собой.
Леона старается набрать воздух в лёгкие, понимая, что почему-то стало резко нечем дышать. Одна из ладоней все ещё покоится на предплечьях, все ещё сжимает, порой слишком сильно и почему-то голову начинает кружить от мысли, что это может запомниться даже у него в голове. Дыхание становится тише, из-за чего грудная клетка поднимается намного сильнее, слишком ощутимо, практически видно, и именно это заставляет ее опереться на стену, слегка стукаясь макушкой головы. Сейчас Крауч кажется старше нее. Тень от факела красиво падает на его лицо, красиво очерчивает черты, по которым хочется провести рукой, на которые хочется смотреть, совсем не отводя взгляд. Сейчас он кажется выше не смотря на то, что младше, не смотря на то, что улыбается в свой прищур, что подходит на манеру. И это все нравится.
Эта мысль проходит в голове внезапно, как странный щелчок, который пронзает слишком быстро, точно так же пропадая. Это заставляет сдвинуть брови к переносице, немного нахмуриться, опуская свой взгляд уже не на палец, а на ладонь на груди. Она всегда старалась этого не допускать, всегда бежала как только видела возможность, но теперь все ещё здесь, все ещё слушает голос чужой, который успокаивает, который заставляет практически поддаться в ответ. Лишь ждёт, несколько минут выжидая, словно принимая все в этой игре. Зелёные глаза сверкают в полумраке, смотрят на Барти в ответ, а в глазах немые слова, фразы стоят, которые сказать хочется, выразить как можно скорей. Мгновенно все становится горячее, внезапно хочется попить воды, но останавливает себя, лишь ждёт, слыша порывы ветра где-то вдалеке. Призраки на картинах все ещё шепчут, все ещё говорят что-то своё, но сейчас больше волнует Слизеринец, который стоит близко, который склоняет голову ближе к ее плечу. По телу будто заряд тока проносится, будто в кипяток окунуться заставили, отворачивая голову в противоположную сторону, как только понимает, что он стал ближе, ещё ближе чем прежде. Глаза неловко жмурит, практически закрывает окончательно, а после пытается услышать сквозь шум в голове что-то про Хогсмид, что так отрезвляет.
— Что? — Девушка переспрашивает так глупо, но так хрипло, откашливаясь несколько раз, свое внимание сфокусировать пытаясь, пытаясь в чувства привести, — Если ты уронешь меня в снег, то это придется сделать и мне.
Рука что на груди покоится аккуратно двигаться начинает, поглаживает как кот настоящий, пока сердцебиение учащенное замечает, взглядом стреляя, переводя его вниз, то обратно на лицо. Ждёт несколько минут, смотрит на эмоции в глазах, а после все же касается головой стены, понимая как холод начинает отрезвлять.
— Расскажи мне что-нибудь. Что хочешь.
Haven't I given enough?
— Если ты уронишь меня в снег, то это придётся сделать и мне.
— Взаимное снежное погребение, — усмехнулся он, чувствуя, как мышцы в теле напрягаются под её пальцами, — Звучит не очень привлекательно. Ладно, не буду.
Но её палец всё ещё гладил его грудь и Барти снова замолчал. Движение медленное, почти рассеянное. Он опустил взгляд. Она смотрела то вниз, то на него, и от этого переключения внутри всё путалось, ломалось, отказывалось складываться в понятную схему.
Она коснулась затылком стены и замерла так, глядя на него сквозь полумрак, а потом попросила что-нибудь рассказать.
Барти молчал. В голове было пусто и гулко, как в коридоре после отбоя. Что рассказать? О чём вообще рассказывают в такие моменты? Он перебрал в уме несколько вариантов — книга, которую читал сегодня, дурацкий случай на зельях, наблюдение про окно на четвёртом этаже — и отбросил один за другим. Всё казалось лишним. Не тем, что должно звучать сейчас.
«Ну же, Крауч, у тебя ведь прекрасные оценки, а ты стоишь тут, как истукан и не можешь ничего придумать?»
— Не знаю, что рассказать,— сказал он наконец, и голос прозвучал ровно, почти буднично, — В голове пусто. Ты выбила из меня все мысли этим своим... — он осёкся, бросил короткий взгляд на её палец, всё ещё прижатый к груди, и закончил с усмешкой: — ...пальцем. Исправляй, Леона.
Настроение внезапно стало игривым,чего Барти совсем не мог понять, но решил списать на то, что он окончательно сошёл с ума. Он наклонился ближе к её лицу, заглядывая прямо в глаза, ему ужасно захотелось подразнить ее, заставить биться ее сердце так же бешено, как и его.
Он не отодвинулся. Не отвел взгляд. Просто замер в миллиметре от её лица, нарочно посмотрел на её губы и тихо, почти беззвучно, усмехнулся.
— Ну же, Кегг. Исправляй.
Леона шумно выдыхает, понимая, что если не сделает ничего прямо сейчас, то может что-то произойти. Свет от факела, который трескается где-то сбоку становится таким не важным, таким тихим прямо сейчас, а его самого становится слышно будто из под мутной воды. Грудная клетка приподнимается все сильней, а сердце внутри нее так бьётся сильно, что хочется убежать. Кегг первый раз испытывает такое, первый раз не может сделать ничего с собой, словно ломаясь каждый раз заново, словно собирая себя по частям постепенно. Барти внезапно таким желанным становится, таким, от которого кровь под кожей закипать начинает, таким, которого впервые хочется не отпускать. Внезапно все до его лишь одного сужается, будто он центром маленького мира становится в ее руках, все ещё рубашку жадно сжимая, немного наклоняя на себя. Тень от факела падает на его лицо, очерчивая скулы, проходясь по глазам, медленно спускаясь к шее, которая становится слишком желанной почему-то сейчас. Зеленоглазая делает глубокий вдох так и ощущая, как внутри все сжиматься начинает, а после этот голос, настолько хриплый, что хочется бежать. Она следит, следит за тем как Крауч наклоняется в ответ, как что-то активно говорит, но сама не понимает будто, сама все ещё молчит.
— Ты, — Леона внезапно опускает голову, внезапно пытается от пристального игривого взгляда скрыться, — Ты невыносим.
Все свои силы в кулак настоящий берет, а у самой сердце сильнее прежнего биться начинает, сильнее в груди ритмы свои собственные отдает. Это так ломает, до дрожи в ногах, решая отпустить, решая дёрнуть его на себя. Сама же отворачивается, когда он касается шеи ее, только потом голову возвращает, чтобы своим дыханием ухо опалить, чтобы почувствовать, как дышит интенсивно, как испытывает все тоже самое, сливаясь воедино. Ждёт, кончиком носа его щеки касается, а позже к уху ведёт, выдыхая постепенно, когда мир замирает на одно мгновение.
— Как же я должна это исправить? — Все ещё сжимает, все ещё на себя тянет, принимая правила игры, — Может быть ты мне расскажешь? Или покажешь, чтобы я поняла лучше, нагляднее.
Кегг отпускает резко, позволяя сделать маленький выбор прямо сейчас, позволяя самой себе дыхание перевести, наблюдая за красным лицом, за волосами, по которыми руками хочется провести. Такой же блеск жадный до дури в глазах, такие же щеки красные, пока сама языком по своим губам скользит, на последней здравой ноте оставаясь.
Haven't I given enough?
Леона шумно выдохнула, и горячий воздух коснулся его лица. Барти на секунду забыл, где они. Свет факела дернулся сбоку, но он не смотрел туда. Не мог. Всё, что сейчас существовало — ее лицо, слишком близко, и этот дурацкий стук в груди, который заглушал всё.
— Ты невыносим.
Он почти рассмеялся, потому что она сама не лучше. Стоит тут, обжигает его своими пальцами, дышит так, будто воздух в галерее кончился, и еще смеет что-то говорить. Но смех так и не вышел — она опустила голову, спряталась от его взгляда. Он заметил, как дрогнули её ресницы, как тень от них упала на щёки, и вместо насмешки внутри все сжалось.
«Прячется. После всего, что сделала, прячется. Ну уж нет, Кегг. Ты начала — ты и заканчивай».
А потом она рванула его на себя. Пальцы вцепились в рубашку и он почувствовал это каждой клеткой, каждый ноготь, каждую точку давления. Мир сжался до размера её дыхания где-то у его плеча. Потом кончик носа, скользнувший по щеке. Потом горячие губы у самого уха. У него пересохло во рту. Он попытался сглотнуть, но ничего не вышло.
— Как же я должна это исправить? Может быть, ты мне расскажешь? Или покажешь, чтобы я поняла лучше, нагляднее.
И отпустила.
Резко. Сразу. Барти почувствовал, как прохлада галереи скользнула по коже на месте её пальцев и это было неприятно,почти больно. Он не ожидал, что пустота может ощущаться так остро. Она отстранилась и смотрела на него — щёки красные, глаза блестят, язык скользит по губам, оставляя влажный след.
Он смотрел на неё — на этот жадный блеск, на красные щеки, на то, как пальцы ее подрагивали, хотя она уже отпустила его рубашку. Он заметил эту дрожь краем глаза, и от этой мелкой детали внутри всё перевернулось. Она тоже не знает, что делает. Она тоже волнуется. Это отрезвляло и одновременно развязывало руки.
«Показать. Она хочет, чтобы я показал. Мерлин, Кегг, ты сама не понимаешь, что просишь. И я сам не понимаю, что собираюсь делать».
Он медленно поднял руку. Дал ей время отстраниться, но она не отстранилась. Пальцы дрогнули в воздухе, самую малость, прежде чем коснуться ее лица. Так же, как она касалась его груди. Аккуратно. Почти невесомо. Он провёл большим пальцем по скуле и почувствовал жар. Ее кожа горела.
— И что мне теперь с тобой делать, Леона?— выдохнул он, и собственный голос показался чужим. Слишком хриплым. Слишком тихим. Без привычной насмешки. Где-то в горле застрял ком, но он заставил себя продолжать.
Он наклонился ближе к самому уху. Замер. Она дышала часто, сбивчиво, и он чувствовал каждый выдох горячий, слишком обжигающий. Факел потрескивал где-то сбоку, но этот звук доносился будто из другого мира. Здесь, в этих миллиметрах между ними, был только он и она.
«Соберись, Крауч. Ты хотел её подразнить. Вот и давай. Держи лицо. И голос. И всё остальное, что сейчас отказывается слушаться».
— Я предупреждаю, что не умею останавливаться, — прошептал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но выходило плохо. Слова цеплялись друг за друга, как будто воздуха в лёгких не хватало.
Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Встретил её взгляд и не отвел. Во рту пересохло до рези, язык прилипал к нёбу, но он не позволил себе откашляться. Просто смотрел. Ждал. Чувствовал, как пульсирует в висках, как пальцы всё ещё помнят жар её щеки.
«Давай, Леона. Ты спросила — я ответил. Теперь твой ход».
Ветер за окном стих, или ему показалось? Факел продолжал потрескивать, но этот звук больше не мешал. Барти стоял напротив неё и чувствовал только одно — как воздух между ними стал плотным, почти осязаемым.
Картины шепотом заговорили где-то за спиной, где-то с разных сторон руки, которые хотят вернуть Крауча в исходное положение, потому что мгновенно стало холодно. Она чувствует, как ветер пронизывает практически изнутри, готова завыть, только бы прижать Барти ещё раз к себе, ещё раз коснуться носом его щеки, проводя будто зазывая. Она не понимает в какой момент голова отключилась окончательно, в какой момент все мысли опустели до одной, которая так и кричала вернуться, которая кричала посмотреть на его губы и больше никогда не отвозить взгляд. Это такой запретный плод, такое запретное действие, что хотелось сделать его нарочно, хотелось нарочно почувствовать их вкус. Глаза сужаются, практически как у настоящей лисы, пока все ещё выжидает, все ещё пытается держать себя в руках, не разрывая тонкую нить. Следит аккуратно за лицом, будто продумывая следующую выходку, словно пытаясь понять, насколько ей все ещё можно.
— Тогда не останавливайся, — Практически рычит, двигаясь ближе, — Хватит перекладывать всю ответственность на меня.
И она окончательно пропадает. Окончательно разрывает внутренний мост, который сдерживал ее от провала, от того, о чем точно сможет пожалеть. Леона вновь протягивает руку, вновь касается рубашки и тянет на себя, сокращая расстояние за секунду, а после касается своими губами его. И это оказывается лучшим решением, которое она успела принять за все свое время. Казалось, что внутри взрывается одновременно несколько фейерверков, а приятная нуга так и начинает течь по телу,которую не хочется останавливать. Ноги слабо подрагивают, стоит углубить поцелуй, стоит распробовать Барти от и до, отмечая что действительно сладкий, действительно такой, который приходил в ее голову снова и снова. Почему она до сих пор не может выкинуть его из головы, почему до сих пор не может оттолкнуть, сейчас касаясь плеч, сжимая их в настолько спасательном жесте, что хочется порой скрыться от стыда. Кегг сминает его губы аккуратно, совершенно не умело, только на чувства свои полагаясь, полагаясь на ощущения, которые прямо сейчас готовы практически выйти из нее насквозь. Ей снова хочется чувствовать его руки на своей спине, на своей талии, а после полностью подчиняться, отключая голову на совсем. Так не хочется отстраняться, не хочется как можно дальше отходить, желая тепло двух тел между друг другом сохранить.
Haven't I given enough?
— Тогда не останавливайся. Хватит перекладывать всю ответственность на меня.
Голос низкий, рычащий и совсем не похожий на обычную Кегг. Барти почувствовал, как остатки самоконтроля трещат где-то на периферии сознания. Она рванула его за рубашку и мир схлопнулся до одной точки.
До её губ.
Вкус ударил в голову — сладкий, терпкий, чужой и одновременно единственно правильный. Язык скользнул по её нижней губе, пробуя, изучая. Мягкая. Горячая. Он почувствовал, как по телу разливается тягучее тепло — от груди к животу, от живота ниже, — и собственные пальцы сами сжали ткань её свитера на талии. Притянули ближе. Ещё. Так, чтобы не осталось миллиметров.
«Чёрт. Она сладкая. Я теперь не смогу это забыть».
Он углубил поцелуй более жадно, напористее. Провёл языком по её губам, чувствуя, как она двигается в ответ. Неуверенно, но так искренне, что внутри всё переворачивалось. Он поймал ритм, и поцелуй стал глубже — медленные, тягучие движения, от которых воздух в лёгких кончился ещё минуту назад. Плевать. Дышать не обязательно. Обязательно — вот это. Её губы. Её тепло. Её пальцы на его плечах, сжимающиеся до боли.
Он отстранился на секунду — ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха. Посмотрел на неё. Глаза блестят. Губы припухли. Дыхание сбито. Картина перед ним — лучше любого учебника по зельям, лучше любой сложной руны. Он прижался лбом к её лбу и замер так, чувствуя, как её дыхание смешивается с его.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь, Кегг? — выдохнул он, но ответа не ждал.
И поцеловал снова. Теперь — медленнее, глубже. Пальцы скользнули по спине, сжали ткань свитера, притянули ещё ближе. Он чувствовал каждый удар её сердца, или, может, это его собственное колотилось так, что отдавало в грудную клетку. Он целовал её и признавал собственное поражение.
Изучать губы Барти было одно удовольствие. Хотелось не останавливаться, полностью перестать контролировать себя, ощущая как жар распространяется по всему телу, как бежит словно настоящей рекой, заставляя саму себя скользить языком по нижней губе, слегка с придыханием изредка отстраняясь. Ей нужно было глубже, нужно было до ломоты в кончиках пальцев, из-за чего сжимала плечи как можно сильнее, переходя порой на шею, медленно подползая к волосам. Кончик языка проходится по нижнему ряду зубов и хочется куда-то сесть, хочется не отрываться от такой настоящей сладости, слишком долгожданной. Рука сжимает волосы, передавая весь спектр эмоций, говоря тем самым не отпускать, не отстраняться даже на один шаг, а после давит всей ладонью на макушку, приближает к себе сильнее, резче, практически вынуждая. Сама не знает что на нее нашло, впервые такие эмоции получает, но ей нравится, слишком нравится, что отпускать из своих рук не хочется. То, как он сам притягивает Кегг ближе к себе, как заставляет выгнуться в талии под его прикосновениями, все это заставляет открыть губы сильней, поддаться вперёд, ощущая себя слишком маленькой, явно не старше прямо сейчас.
Когда Крауч все же отстраняется хочется снова к губам припасть, которые словно глотком свежего воздуха внезапно стали. Она смотрит на него в упор своими глазами, смотрит и насытится не может, пока руки все ещё сжимают пряди в волосах дёргая на свой манер. Ей хочется запомнить это лицо навечно, хочется отложить в памяти как можно глубже, чтобы пересматривать, желать почувствовать его губы на своих снова. Щеки красные внимание к себе привлекают, теперь уже пухлые губы с ее слюной на них так и манят, будто снова зовут. Сама от своих мыслей поражается, но контролировать не хочет их совершено, когда на слова Барти остро усмехается, ощущая как его рука на ее талии сжимается. Не хочет ничего отвечать, потому что знает что за этим последует, в ту же секунду губы ощущая, которые теперь всегда чувствовать хочется, от которых зависимой легко, так быстро стала. Узел внутри тела, который ранее где-то наверху, почти в груди стоял теперь перемещается ниже, скользит так быстро словно молнией ударяя. Завязывается где-то внизу живота, который становится только туже, заставляя выдохнуть в приоткрытые губы, ниточку слюны заветную за собой оставляя. Теперь же ощущает как опыта набралась, как теперь целовать может, но в то же время желает повторить, хочет не останавливаться никогда снова.
— Барти, — Зеленоглазая хрипит, от губ неохотно отрываясь, пока в себе очередное желание вернуться подавить старается вместе с чем-то остальным, — Барти, ты украл два моих первых поцелуя. Ты собираешься взять на себя ответственность?
Отредактировано Leona Kegg (27.06.2026 23:38:50)
Haven't I given enough?
Она оторвалась от его губ неохотно, с хрипом, с этой невозможной ниточкой слюны, которая все еще тянулась между ними. И сказала то, от чего внутри всё перевернулось.
— Барти, ты украл два моих первых поцелуя. Ты собираешься взять на себя ответственность?
Он замер. Всего на секунду. Но за эту секунду в голове пронеслось столько, что хватило бы на отдельный трактат.
В горле пересохло окончательно. Язык все еще помнил ее вкус, и от этого мысли путались еще сильнее. Губы горели. Пальцы, все еще лежащие на ее талии, чувствовали, как часто и глубоко она дышит.
Он всё ещё держал её. Чувствовал жар её тела через ткань свитера. Видел, как блестят её глаза в свете факела. Видел припухшие губы. И не мог подобрать слов.
«Ответственность. Она спрашивает про ответственность. А я стою и думаю только о том, что хочу снова ее поцеловать. Прямо сейчас. Не отвечая на вопрос. Просто притянуть к себе и... Чёрт. Соберись, Крауч. Она ждёт ответа».
— Два, значит,— его голос прозвучал хрипло, ниже обычного. Он чуть склонил голову к плечу, разглядывая её лицо так, будто видел впервые. Хотя какое там — он уже запомнил каждую чёрточку.
Он усмехнулся коротко, сбивчиво, но усмешка вышла какой-то растерянной. Не было в ней привычной колкости. Только странная, неожиданная нежность, которую он сам в себе не узнавал.
«Не умею. Я не умею говорить такие вещи. Все эти слова про чувства — это все не для меня. Но она ждёт. Я должен сказать хоть что-то. Хоть как-то».
Он провёл большим пальцем по её талии медленно, почти невесомо, просто чтобы почувствовать её тепло еще раз. Просто чтобы дать себе секунду.
— Я здесь, Леона,— голос дрогнул, но он не стал его выравнивать. Пусть. Она должна слышать, — Я не умею говорить такие вещи. Не умею обещать. Не умею быть... правильным. Но я здесь и я не ухожу.
Он замолчал. Пальцы на её талии сжались чуть крепче — он даже не заметил, как это вышло. Просто тело само отказывалось отпускать её хоть на миллиметр.
— Разве этого мало?
Он смотрел на неё и ждал. Воздух между ними всё ещё был плотным, горячим, наполненным тем, что только что произошло. И тем, что могло произойти дальше. Сердце колотилось где-то в горле, но он не отводил взгляд. Пусть видит. Пусть слышит. Пусть знает — он не шутит.
Его хриплый голос заставляет кружиться что-то в голове, осознавать что происходит вообще в этом коридоре прямо сейчас. В какой момент вся эта близость достигла критической точки, в какой момент ей стало слишком мало всего, что хочется просить о большем, о том, о чем не думала сама никогда? Ей слишком жарко становится, настолько, что хочется от одежды избавиться, но в то же время попросить продолжать, потому что губы его сейчас настоящим спасением кажутся. Руки все ещё на себя тянут, не дают окончательно отстраниться, не дают перестать ощущать тепло между ними двумя, а сама же под прикосновениями Крауча прогибается, поддается вперёд. Сейчас Кегг выглядит такой податливой, такой нуждающейся, что хочется закрыть лицо руками и подышать, возвращая контроль. Взгляд туманный ещё раз на губы падает, пока по своим языком проходится в ответ, а внутри сжимается что-то постепенно, потому что все ещё не услышала ответ. В такие моменты хочется уйти, хочется развернуться и попросить все забыть, но все же даёт ещё секунду, даёт ещё несколько минут.
— Я здесь, Леона.
И в этот момент в голове что-то окончательно отключается, окончательно перестает существовать. Рука на талии так правильно покоится, так сильнее надавливает прямо на себя, заставляя все силы в кулак собрать чтобы кивнуть, чтобы принять слова сказанные из уст Слизеринца. Голос все так же дрожит, все так же надрывается, желая ничего не говорить, только наклоняясь постепенно, ловя себя на мысли, что если продолжит, то остановиться больше невозможно будет. Губы щеки касаются в принимающем жесте, мажут, оставляя на коже остатки их недавнего поцелуя, а руки все ещё на себя тянут, все ещё ближе прижимают.
— Только не убирай свою руку и себя, — Хрипит, снова в объятиях утопая, снова голову ненадолго на плечо кладя, чтобы дать себе возможность передохнуть, дать возможность пелене перед глазами спасть.
Возможно именно в этот момент Леона понимает, что все окончательно кончено. Все стены, которые она строила практически всю жизнь решили падать одна за другой на манер карточного домика, возможно теперь все изменится слишком кардинально, настолько, что это тяжело признавать. Но одновременно хочется попробовать. Хочется попробовать коснуться неизвестности, попробовать быть рядом, попробовать просто чувствовать и не скрывать, не стесняться своих эмоций возможно больше никогда. Она переживет, если это приведет к ошибке, сможет оправиться не раз, но почему-то хочет надеяться, хочет верить, что это не будет общим провалом, не будет бездной, к которой все рано или поздно может пойти.
Haven't I given enough?
Она уткнулась в его плечо, и горячее дыхание обожгло ткань рубашки.
— Только не убирай свою руку и себя.
Барти почувствовал, как по телу прошла дрожь. От её голоса. От того, как она прижималась. От того, что она, кажется, действительно не хотела, чтобы он уходил.
И тогда внутри что-то щелкнуло. Предохранитель, который еще держался, окончательно слетел к Мерлиновой бабушке.
Он резко перехватил её удобнее за талию и развернул спиной к холодной стене галереи. Камень глухо стукнул где-то за её плечами, но он даже не посмотрел туда. Одной рукой перехватил оба её запястья и поднял их над её головой не грубо, но крепко, фиксируя. Пальцы сомкнулись на тонких косточках, и он почувствовал, как бешено бьется ее пульс прямо под его ладонью.
«Она не вырывается. Совсем. Мерлин, я, кажется, спятил. Но останавливаться не буду».
Второй рукой он взял её за подбородок. Приподнял лицо, заставляя смотреть ему в глаза. Свет факела упал на её щёки — красные, горящие, и он усмехнулся. Дерзко. Открыто. Так, как никогда раньше.
— И после такого не отпускать? — выдохнул он хрипло, чуть наклонив голову к её лицу.
Он не дал ей ответить. Притянул к себе и впился в губы жадно, страстно, без капли прежней осторожности. С губ сорвался то ли стон, то ли выдох он не разобрал. Язык скользнул в её рот, сплетаясь с ее языком, и Барти почувствовал, как земля окончательно уходит из-под ног. Её запястья дрогнули под его ладонью и он сжал их чуть крепче, не давая вырваться. Не потому что хотел удержать силой. Просто... не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Никогда.
Она была сладкая. До чёртиков. До дрожи в коленях — он чувствовал, как собственные ноги становятся ватными, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в пальцах, которые всё ещё держали её подбородок. Он целовал её и чувствовал себя пятнадцатилетним дураком. Мальчишкой, который дорвался до чего-то невероятного и теперь не может поверить своему счастью. И от этого было плевать на всё — на холодную стену, на картины за спиной, на факел, который уже почти догорел.
«Мы оба сумасшедшие, ну точно сумасшедшие. Почему случайная встреча в лесу привела к этому?».
Леона окончательно сдается под взглядом, под руками, которые не отпускают даже после слов. Голова полностью отключается, отдавая права лишь ощущениям, только чувствам и бесконечному желанию, которое написано практически на ее лице. Ей катастрофически мало воздуха, мало становится пространства прямо сейчас, а свитер, который сама же выбирала, стараясь холод не почувствовать сейчас хочется снять. Его глаза на звериные походить начинают, и это только заводит, не отталкивает вовсе. Хочется почему-то поиграть с ним сильнее, сильнее на эмоции вывести, поэтому покорно голову поднимает, когда он ее подбородка касается. Каждое прикосновение внутри отзывается огнем, каждое касание на теле будто отпечатывается, а руки, которые запястья сжимают мгновенно хочется отпустить. Брови к переносице недовольно сводятся, а сама сначала взглядом говорит, ждёт, будто ее услышат, смогут понять.
— Отпусти, — Говорит невнятно, пытаясь в это время руки свои из небольшого плена выдворить, но все же дёргаться перестает, когда он ближе двигается, — Я хочу тебя потрогать.
А после губы на своих снова ощущает, стонет глухо, головой случайно об стену ударяясь. Такие желанные снова накрывают, сладкие до безумия, с которыми расставаться никак не хочется, даже на секунду. Позволяет язык в свой рот толкнуть, полностью о своей недавней мысли забывая, пока кончиком языка по нижней губе ведёт, слегка кусает, зализывая постепенно. В какой-то момент понимает, что Леоне мало становится и это осознание так четко в голову впечатывается, так сильно по наклонной бьёт, что ноги подгибаются, сталкиваясь с языком Крауча, практически сливаясь воедино. Это заставляет что-то щёлкнуть внутри, ногу свою приподнять постепенно, коленом в пах упираясь, слегка надавливая, ощущая как сжимает сильнее. От губ отрывается совсем неохотно, последний раз языком проводя, понимая что дышит слишком часто, слишком сбивчиво прямо сейчас. Стена холодная отрезвляет постепенно, заставляет жар с тела убрать, но не поддается, только голову наклоняя, словно говоря, чтобы опустился ниже, не забыл и шею поцеловать.
— У тебя три секунды на раздумья, — Берет как можно больше воздуха в легкие, немного ждёт, а в голове невидимый отсчёт начинает, понимая, что готова подпустить его ближе к себе.
Haven't I given enough?
Её колено медленно, настойчиво давило ему в пах, и Барти шумно выдохнул, чувствуя, как жар разливается по всему телу — от живота вниз, к бедрам, к чертовым коленям, которые уже подкашивались. Он сжал её запястья крепче, сам не зная зачем — то ли чтобы удержать ее, то ли чтобы удержаться самому. Перед глазами всё плыло. Мысли превратились в кашу.
«Она серьёзно? Прямо сейчас? Мерлин, я же... я же не смогу стоять, если она продолжит. И я не хочу, чтобы она прекращала. Совсем. Ни на секунду».
Он не отстранился. Даже не попытался. Только пальцы на её запястьях дрогнули, а воздуха в лёгких становилось всё меньше.
— У тебя три секунды на раздумья.
Барти посмотрел на неё — голова откинута к стене, шея открыта, взгляд вызывающий. Её колено все еще было там. Три секунды. Она дала ему три секунды. Сердце колотилось в висках, отдавая ноющим чувством в затылок.
Он наклонился и провёл языком по её шее — от ключицы вверх, туда, где бился пульс. Медленно. С нажимом. Почувствовал её вкус — солоноватый, чуть сладкий, — и из груди вырвался тихий рык. Она дрогнула. Он ощутил, как напряглись её руки под его ладонью, но она не вырывалась. Не просила остановиться. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья, прижатые к холодному камню, но теперь он почти не замечал этого — всё внимание было там, где его губы касались ее кожи.
Он повел языком выше, к мочке уха. Замер на секунду, чувствуя, как она дышит — часто, загнанно, почти как он сам. Вторая рука, до этого сжимающая ее талию, скользнула ниже. Он нащупал край свитера, поддел пальцами ткань и медленно потянул вверх — ровно настолько, чтобы обнажить полоску горячей кожи над бедром. Пальцы коснулись её бока — гладкого, обжигающего, — и он прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается новая волна жара. Провёл подушечками пальцев по ребрам, медленно, почти невесомо, наслаждаясь каждым миллиметром. А потом прикусил мочку её уха. Слегка. Но достаточно, чтобы она ахнула. Этот звук прокатился по галерее и отозвался внизу живота.
«Вот так. Вот так, Кегг. Ты сама попросила. Три секунды давно вышли».
— Время вышло.
И снова впился губами в её шею — теперь ниже, туда, где вырез свитера открывал кожу. Жадно. Глубоко. Не оставляя сомнений. Пальцы на её боку сжались крепче, притягивая ближе, а те, что держали запястья, наконец ослабли — не потому что он хотел ее отпустить, а потому что забыл обо всём. Кроме её кожи под губами. Её колена. Её дыхания, которое смешивалось с его собственным. Он больше не контролировал ничего. И, кажется, не хотел контролировать.
Леона выдохнула сбивчиво, практически громко от собственной предложенной идеи, которая возникла в голове так быстро, так чертовски неожиданно, что не хотелось останавливать совсем. Она перестала слышать что-либо вокруг, перестала осознавать, доверяя только ощущениям, только эмоциям, которые прямо сейчас били практически через край. Колено на паху смотрелось так чертовски хорошо, так правильно в этот момент, а слышать его вздохи хотелось чаще, резче в данный момент. Руки, которые все ещё сжимают запястья оставляют на них явный след, заставляют простонать глухо от желания выпуститься скорей. Ей важны прикосновения до безумия, важно, чтобы сжал прямо сейчас, чтобы коснулась сама, ощущая кончиками пальцев кожу, сжимая, оставляя на ней следы собственные, фирменные, которые напоминать обо всем совсем скоро будут. Как только чувствует губы на ключице, то голову как можно сильнее к стене прижимает, как можно сильнее сама с ней практически сливается, потому что не знала, что это может быть так приятно, не знала, что это так желанно, что хочется не останавливаться, хочется имя его простонать. Нога снизу двигать постепенно начинает, колено давление ощущает, но старается не отпускать, старается одновременно его прикосновения губами ловить, понимая что находится на правильном месте, там, где нужно прямо сейчас.
— Черт, Барти, — Это единственное, на что ей хватает слов, когда кончик языка от ключиц выше поднимается, — Барти, не смей останавливаться.
Руки, которые ранее находились на свитере теперь аккуратно край его приподнимают, мгновенно ощущая как то место холодным ветром обладает. Мурашки по коже постепенно бежать начинают, а после в спине выгнуться заставляют, голову в ответ склонить, практически плеча Крауча касаясь. Ей нужна была опора, нужно было держаться хотя бы за него, в очередной раз момент ловя, руки свои наконец-то из захвата опуская. Сразу же кончиками пальцев рубашку приподнимает, чтобы наконец-то тоже к коже прижаться, тоже этот жар от тела ощутить, сжимать постепенно, свои следы оставляя. Леона на кошку похожа становиться начинает, но это нравится до безумия, заставляет голову полностью потерять.
— Время вышло.
Ей хочется что-то в ответ сказать, хочется сказать чтобы продолжил, чтобы снял этот свитер с нее к чертям, но вдруг за спиной голос какой-то слышит, невольно прислушиваясь, немного в реальность возвращаясь. Звук в коридоре тихий, но резко подозрительный становится, такой, которым не был изначально. Кегг вынимает руку из под его рубашки быстро, практически моментально, а после все же слышит тихие шаги, которые раздаются где-то вдалеке сквозь вакуум в голове. Глаза внезапно расширяются, а тело от стены резко отодвигается, успевая Крауча немного оттолкнуть, дать несколько секунд вернуться в реальность. Сама же за руку его быстро хватает наконец от стены отодвигаясь, понимая, что шаги с каждым мгновением ближе становятся, интенсивнее.
— Надо бежать. Сейчас.
Haven't I given enough?
Руки Леоны скользнули под его рубашку, и Барти на секунду забыл, как дышать. Ее прохладные пальцы коснулись разгоряченной кожи, и по телу пробежали миллионы мурашек. Он только что сам касался её, забирался пальцами под свитер, наслаждался каждым миллиметром, а теперь — она. Её ладони на его животе, на рёбрах, сжимают, оставляют следы. В голове не осталось ни одной связной мысли, только её имя и это невозможное «не смей останавливаться».
Он и не собирался.
«Ещё. Пусть трогает. Пусть сжимает. Я хочу, чтобы она оставила эти следы».
Он снова прижался губами к её шее жадно, глубоко, чувствуя, как она выгибается под ним, как стонет его имя. Чёрт. Этот звук. Он готов был слушать его вечно.
А потом она вдруг замерла.
Барти не сразу понял, что произошло. Только что её руки были на его коже тёплые, требовательные, а теперь она вынимает их, отталкивает его в грудь. Он отшатнулся на шаг, всё ещё ничего не соображая. В голове — вакуум. Дикий, голодный, разочарованный. Он открыл рот, чтобы спросить, какого чёрта, но она уже схватила его за руку.
«Шаги. Кто-то идёт».
Мысль прорезалась сквозь туман, и тело отреагировало быстрее мозга. Бежать. Бежать, пока не поздно. Он даже не успел подумать, кто это может быть — дежурный, кто-то из преподавателей или просто припозднившийся студент. Какая разница. Если их увидят вместе, да еще и в таком состоянии, с этими растрепанными волосами, красными лицами и одеждой, которую только что задирали друг другу, — будет катастрофа.
Он сжал её ладонь и рванул следом.
Ноги несли его сами, пока в висках стучало: «Не попались. Слава Мерлину». Воздуха не хватало. Сердце колотилось уже не от страсти, а от выброса адреналина, который мгновенно смыл всё возбуждение. Почти всё. Он покосился на Леону — растрепанные волосы, всё ещё красные щёки, — и внутри что-то ёкнуло. Они не закончили. Совсем не закончили.
— Я запомнил, где мы остановились,— выдохнул он на бегу, и в голосе проскользнула та самая дерзкая хрипотца,— Потом продолжим.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » 18.12.1977 Ночные бабочки [л]
