Ладони были ледяными и влажными. Петуния теребила шнурок от своего льняного платья, накручивая его на палец до побеления кожи, потом снова распускала. Нервничала. Возвращаться было непривычно, хоть и уехала из отчего дома сравнительно недавно. Непривычно и унизительно неловко.

Словно как только колёса его солидной машины пересекли границу, обозначенную знаком «Добро пожаловать в Коукворт», с неё слетела вся нажитая в Лондоне броня. Тот невидимый, но прочный панцирь взрослой, самостоятельной мисс Эванс — машинистки с хорошей зарплатой, невесты перспективного администратора — уверенность рассыпалась в прах от одного взгляда на знакомые холмы. Внутри оставалась лишь она — прежняя Петуния. Та самая девочка, которая вечно была недостаточно умна, недостаточно жива, недостаточно... волшебна. Которая замирала в дверном проёме, сжимая кулаки от бессильной обиды, пока весь свет, всё тепло и все взгляды в комнате неотвратимо стекались к её особенной младшей сестрёнке.

Они с Верноном ехали к её родителям. В логово её детства. Вернон, конечно, с ними знаком. Были чинные встречи в лондонских кафе и более теплые и домашние в гостях у Петунии. Там Петуния себя чувствовала на своей территории и словно стены подпитывали её уверенностью. А сейчас они ехали туда. Туда, откуда Петуния уехала и не хотела возвращаться .
«Надо же, дорогая, чтобы Вернон увидел, где ты выросла», — сказала мама при последней встрече, да так громко, что все слышали. Это было не предложение, а вполне конкретное приглашение.

Любила ли она их? Да. Разумеется! А те детские обиды... они не кричали. Они тихо лежали на дне, как отшлифованные водой камушки. Но они были твёрдыми. И от одного предвкушаемого взгляда матери — оценивающего, сравнивающего — они начинали шевелиться, колоться под сердцем.

Три месяца. Целых три месяца с того вечера, когда Вернон, красный и торжественный, вручил ей обручальное кольцом. Три месяца она носила это аккуратное золотое колечко с камушком. И все эти три месяца — да что там, все месяцы до того — она молчала. Вернон знал, что существует некая младшая сестра, зовут её Лили. Учится. Живёт при учебном заведении. Всё. Любой другой его вопрос о сестре Петуния ловко обводила, переводя разговор на квартальные отчёты, планирование свадьбы или достоинства купленного мистером Дурсли нового чайника.

Машина свернула с шоссе на знакомую узкую дорогу. Сердце забилось где-то в основании горла, глухо и часто. Вот тот самый поворот. Вот покосившийся забор мистера Хопкинса. А впереди... их дом. Он показался ей меньше. Совсем не таким грозным, каким стоял в памяти. Не дом стал меньше. Это страх в её воспоминаниях раздувал его до размеров крепости. Теперь же, глядя на реальные стены, она понимала — просто она выросла. Но от этого не становилось легче. Глядя на входную дверь, она снова чувствовала себя той самой девочкой, которая стоит на пороге и боится войти, потому что внутри сестра с рассказами волшебной школе о необъяснимым, ослепительным миром, куда Петунии никогда не было хода.

Двигатель заглох. Девушка выходить не торопилась. Смотрела на входную дверь, за которой была её прошлая жизнь. И её самый большой, невысказанный секрет. И хотелось только одного — развернуть эту машину и умчаться обратно, в Лондон.

Подпись автора

Его ладонь была тёплой и тяжёлой. Словно якорь, который должен был удержать Петунию от того, чтобы её не унесло обратно, прочь отсюда. Его бархатный голос что-то говорил об уюте, но слова до неё не доходили.

В прихожей родного дома пахло воском и пирогом, и от этого до боли знакомого запаха в горле встал ком. И тут из кухни появилась мама в аккуратном фартуке, с улыбкой.
— Вернон, мы так рады! — прозвучало искренне тепло, и мама потянулась обнять её, Петунию, крепко. — Доченька, как хорошо, что вы дома.

Объятие было настоящим. Но Петуния ощутила его кожей — каждое прикосновение, каждый взгляд матери она пропускала через старую, изъеденную ржавчину решётку детских обид. «Доченька» — это звучало как будто с лёгким удивлением. «Как хорошо, что вы дома» — а разве не она сама их сюда затащила уговорами? Или это ей только казалось? Петуния всегда знала, что в этом слове «доченька», обращённом к ней, не было того трепетного отзвука, той интонации, с которой говорили о Лили. Даже сейчас, в этой доброте, ей чудился отголосок старой, невысказанной печали — печали о том, что она не Лили.

Из кабинета вышел отец. Его лицо расплылось в улыбке, протянул Вернону руку для рукопожатия.
— А, прибыли! Добро пожаловать. Как дорога?

Петуния стояла, застряв между ними, наблюдая, как отец хлопает Вернона по плечу. Каждое его простое, добродушное слово звучало в её ушах как потенциальная катастрофа. Вот-вот он скажет: «А помнишь, как Лили…». Сейчас. Или сейчас. Она сжала руки так, что ногти впились в ладони.

Именно тогда её взгляд упал на неё. Фотографию на полке в гостинной. Две маленькие девочки, обнявшись, смеются. Лили и она. Это был снимок из того времени, до. До зависти. До тихой ненависти. До магии. Ту улыбку на своём лице она не помнила. Казалось, той девочки никогда и не было. Но была. И всё испортила эта магия. Она отняла сестру, отняла у родителей нормальную дочь, а у неё — шанс быть просто любимой. Не «практичной» и не «разумной», а просто дочерью.

— Петуния, дорогая, не стой как столб, — обернулась мама, и в её голосе прозвучала знакомая, лёгкая иголка. — Помоги-ка мне на кухне накрывать. Вернон, вы уж извините, у нас тут чисто по-семейному, без церемоний. Вы с Робертом пообщайтесь, а мы скоро.

Петуния кивнула и поплелась следом, чувствуя взгляд Вернона. Его спокойный, одобрительный взгляд. В нём была её опора. Её победа над хаосом и нелепостью. Он был человеком фактов, отчётов, здравого смысла. Он ненавидел всю эту магическую чепуху так же страстно, как и она — потому что это было разумно. Это было правильно. Это связывало их.

И именно поэтому мысль о том, что он может узнать, сводила её с ума. Что, если он посмотрит на неё и увидит не Петунию Эванс, а сестру ведьмы? Что, если его идеальный, упорядоченный мир, в который она так вписалась, не выдержит такого пятна, такого безумия? Что, если его любовь окажется меньше, чем его непринятие ненормальности? Он мог отвернуться? Он мог решить, что связывать жизнь с девушкой, в чьей семье водятся такие, — слишком большой риск? Слишком много иррационального. Петуния так боялась. И всё из-за Лили. Снова из-за неё.

— Ну что, как он? — тут же, без предисловий, спросила мама, доставая лучший фарфор. Не «как ты», а «как он».
— Всё хорошо, — буркнула Петуния, берясь за ножи и нарезая сыр, чтобы было чем занять руки.
— Он очень милый, твой Вернон, — тихо сказала мама, взявшись за чайник. — Солидный. О тебе заботится.
— Да, — прошептала Петуния. Её уши ловили каждый звук из гостиной. Вот смех отца. Вот голос Вернона. Пока всё благополучно. Но каждый смех, каждая пауза в разговоре мужчин казались ей зловещими. Она стояла на пороховой бочке, а фитиль могли поджечь самые безобидные слова её же родителей. И она не знала, что страшнее — взрыв или тишина после него. Отец, Роберт Эванс, был добряком, но в его добродушии таилась опасность. Он мог запросто, без задней мысли, вывалить всё, что накопилось за годы. И вот, сквозь приглушённый говор, пробился его голос, чуть более звонкий, заинтересованный:

— А ваш-то автомобиль, Вернон, в пути не капризничал? У меня был старенький «Форд», так тот, бывало подводил.
И вот он, момент. Пауза. Та самая, звенящая, опасная пауза после обсуждения машин. И голос отца, чуть мягче:

— А вот, Вернон, глядите-ка, наши девочки, когда были совсем крошками... — Лёгкий стук по стеклу. По рамке. По той самой рамке. — Видите? Петуния вот, а это Лили, младшая.
Наши девочки. Фотография. Что дальше? Неизбежные вопросы? «А чем сейчас занимается Лили? Где учится?».  Не думая, почти не осознавая своих движений, Петуния резко развернулась от стола.

— Мам, я... я возьму ещё салфеток из гостиной, — выпалила она, не глядя на мать, и шагнула к двери.

— Папа, — голос Петунии прозвучал чуть выше и резче, чем она хотела. Оба мужчины взглянули на неё. Она подошла, нарочито легко взяла рамку, будто просто хотела рассмотреть её сама. Её пальцы сомкнулись на холодном металле так крепко, что побелели костяшки. — Ох, папа, это же так давно. Смотри, Вернон, какие мы были смешные, — сказала она. Потом девушка почти небрежно поставила рамку обратно на полку, но уже не на видное место, а чуть дальше, за вазу. Петуния обернулась к Вернону, пытаясь поймать его взгляд, прочитать в нём хоть что-то.

Подпись автора

Она чувствовала, как от его спокойного, снисходительного голоса что-то внутри неё сжимается в тугой нервозный комок. Он говорил о фотографиях, о сестре Марджори, о том, какими они стали. И каждое его слово — такое разумное, такое правильное, такое верноновское — вбивало ещё один гвоздь в крышку её тайны.

«Главное, какими мы стали».

Она стояла, прижатая к его боку, чувствуя запах его одеколона, крахмал рубашки, и смотрела на полку, где за вазой теперь пряталась фотография. Лили. Её Лили. Рыжая, смеющаяся, с этим проклятым блеском в глазах, который Петуния помнила, который так ненавидела и так… хотела. Хотела когда-то. Давно. В той жизни, где она ещё не знала, что можно просто уехать, построить стену из квартальных отчётов и чайников, и делать вид, что прошлого не существует.

— Вернон, — она услышала свой голос как будто со стороны. Ровный. Почти неживой. Она аккуратно высвободилась из-под его руки — не резко, нет, она не могла позволить себе резкость, не сейчас, когда мама смотрит из кухонного проёма, а отец стоит с этой чёртовой рамкой в руках. — Ты прав. Пустяки. Просто… давно не видела этот снимок.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом в Лондоне — сдержанной, чуть застенчивой, идеально подходящей для невесты солидного человека. Улыбка не касалась глаз. Глаза оставались холодными, как ладони, которые она снова спрятала, сцепив в замок перед собой.

Мама что-то сказала про пирог, про то, что пора к столу. Отец поставил рамку на место — на этот раз правильно, рядом с другими, — и пошёл к буфету за графином. Петуния кивала. Она научилась кивать. Это было несложно — простое движение головой, вверх-вниз, в нужных местах. Она делала это годами. Но внутри, под этим безупречным фасадом, под слоем лака и краски, которым она покрывала себя, чтобы быть правильной, под всеми этими «да, дорогой», «конечно, мама», «Вернон, не стой в дверях», — внутри всё кричало.

Скажи ему. Скажи сейчас. Пока он смотрит на тебя с этой нежностью. Пока он думает, что ты просто взволнована. Пока он не знает.

И тут же, следом, другой голос — тот, который она слышала каждый раз, когда думала о Лили. Тот, который говорил: Он уйдёт. Они всегда уходят. Сначала мама с папой — они ушли в её мир, в этот их Хогвартс, в эти их совиные письма и палочки. Теперь Вернон уйдёт. Как только узнает. Как только поймёт, что ты — сестра той самой ненормальной. Что в твоей крови, в твоей семье, в твоём прошлом — это. Это безумие.
Она села за стол. Слева — Вернон, справа — мама. Напротив — отец, который уже поднял стопку за знакомство. Петуния смотрела на тарелку с пирогом, на вилку, на салфетку, сложенную в идеальный треугольник. И думала о том, что вот сейчас, в эту самую минуту, она могла бы сказать.

«Вернон, у меня есть сестра. Её зовут Лили. Она ведьма.»

Одно слово. Всего одно. И её мир — тот самый, выстроенный с такой тщательностью, с таким трудом, с такой отчаянной надеждой — рассыплется. Она взяла вилку, принялась за пирог. Механически. Не чувствуя вкуса. Краем глаза она уловила движение — Вернон, кажется, хотел что-то сказать, но передумал. Или ей показалось. Она не позволила себе обернуться.

Отец прочистил горло и снова заговорил о машинах. Мама подхватила, спросила про дорогу, про погоду в Лондоне. Разговор потек по привычному руслу, и Петуния позволила себе выдохнуть. Медленно. Незаметно.

Но внутри, под рёбрами, что-то продолжало сжиматься. Лили. Даже здесь, за этим столом, в этом доме, где её не было, она умудрилась всё испортить. Петуния чувствовала себя предательницей. И кем она предала? Сестру, которая выбрала мир ненормальных? Или себя — ту, прежнюю, которая когда-то умела смеяться на фотографиях? Она отломила ещё кусочек пирога. Безвкусный. Сейчас безвкусный.

— Очень вкусно, мама, — сказала она и улыбнулась.

Петуния аккуратно положила вилку на край тарелки — параллельно ножу, как учила мама когда-то давно, когда они ещё были просто семьёй без трещин. Вытерла уголок рта салфеткой. Спокойно. Размеренно. Так, как подобает невесте солидного человека.

— Вернон, дорогой, — она повернулась к нему, и голос звучал почти тепло. Почти. — Ты только посмотри на этот сервиз. Мама достала его специально для тебя. Это ещё бабушкин, между прочим. Английский фарфор, ручная роспись. Я помню, он всегда хранился в буфете, за стеклом, и нам с Лили запрещалось даже дышать в его сторону. — Она произнесла «с Лили» легко, как будто это ничего не стоило. Как будто имя сестры было просто словом, одним из многих, а не осколком, который она проглотила много лет назад и который так и застрял где-то в горле.

— А этот пирог, — продолжила она, не давая паузе затянуться. — Ты знаешь, мама всегда пекла этот пирог по воскресеньям. Я, когда была маленькой, думала, что так делают во всех домах. Потом выросла и поняла — это просто её личный ритуал. Воскресенье, пирог, чай...

Подпись автора