Для кого дни, а то и целые сезоны, имеют значение – счастливые люди, наверно – для людей же вроде Аберфорта это было просто время. Проходящее мимо, порой мотающее нервы и заставляющее задуматься о дурном, но... просто время. Разница в количестве клиентов? И этого хозяин «Кабаньей головы» подметить не мог, в его мрачном трактире всегда тихо, почти безлюдно – какой плюс, что школьникам не место в этих стенах, а?

В полутемном грязном зале было столь тихо, что редкое бормотание завсегдатая за угловым столиком да шорох грязной тряпицы - которой рыжебородый здоровяк привычно «полировал» столь же чистый как клочок ткани стакан – выделялись столь громко, что редкие сонные мухи изволили вздрагивать от неожиданности, заслышав одно или ж другое. Бедные, не отоспаться им в «Кабаньей голове», нигде нет покоя. Впрочем, тут хоть без шумной детворы и на том спасибо.
Спокойно. Сонно. И даже душа почти не болела, хоть летом – особенно в июле-августе – старику Эйбу было особенно тяжко.
Потому что помнил, потому что раз за разом возвращался памятью в те дни...
Трактирщик мотнул головой, отгоняя непрошенные видения – засмотрелся, видать, на танец пылинок в неверном свете, едва пробивавшемся сквозь грязное оконное стекло, под задремал. И вообще, всему виной старость, раньше то Аберфорта так легко пронять было сложно и уж точно сам он посередь дня вздыхать не начинал. Раньше он – кремень был, а теперь что, нюня? Нюня. Большой бородатый нюня, который, кажется, сделал ставку совсем не на то, но давать заднюю упрямо не собирался.

Зевнул, встряхнулся и разворчался что тот облезлый пёс, а не прошло и пары минут, как вновь соскользнул в объятия сонного оцепенения. Вечером – оно по веселее будет, есть и у «Кабаньей головы» завсегдатаи. Мутные личности, факт, но когда Эйба волновали подобные мелочи? Не его это дело, чем там эти пропойцы с бегающими взглядами заняты, покуда они Альбусу вреда не замышляют; братец то пусть и старший, а всё одно, жизни и грязи людской он особо то и не видал, как дитя право слово в этом своём Хогвартсе. Как тут в стороне остаться и не присмотреть?
Вот Эйб и присматривал по мере сил. Которые, впрочем, надлежало экономить до вечера и если использовать, то непременно на оттирание очередного – или это был тот же самый? – стакана. О, он мог бы применить магию, если бы нарушил собственное табу и взялся бы за палочку бытовых дел ради, мог бы просто взять чистую тряпицу, но елозение по грязному стеклу столь же кошмарного вида ветошью, давно стало определенного рода ритуалом и маркером стабильности. Пока есть тряпка и стакан, значит всё не так уж плохо в этом мире!
Видит Мерлин, старый трактирщик еще не знал, как он ошибался, не думал даже о дурном и когда в очередной раз отворилась дверь и внутрь прошествовала фигурка – воплощение невинной и самонадеянной юности.
День, без предупреждения, переставал быть скучным.

Тонкий девичий голосок слишком юной для его таверны посетительницы звучал, однако ж, до забавного уверенно. Даже самоуверенно, так говорят обычно дети сильных мира сего. Те, кому в своё время Эйб не уставал прописывать кулаком в зубы или парочкой заклинаний в тушку во время очередной полуночной дуэли.
Трактирщик покосился на девчушку и выразительно хмыкнул в рыжую бороду.
Трактирщик вздохнул.
– «Три метлы» – они там, в другой стороне, – басовито проворчал здоровяк и продолжил «полировать» стакан. Ровно на то время, за которое даже не особо сообразительные посетители понимали бы, что им указывают на дверь. Но девица не ушла, за что заслужила очередной страдальческий вздох и задумчивый взгляд.
А след – водруженный на стойку перед ней стакан, тот самый.
– Тыквенный сок... тыквенный сок... – оставалось только спросить, что ж за зверь этот ваш «тыквенный сок», но настолько уж шутником Эйб всё же не был. Посему, всё же соизволил отыскать бутылочку тыквенного сока, коих у него было вдосталь – сам трактирщик спиртное особо не жаловал и пил мало – и, демонстративно помедлив, плеснуть тот в чистый (на самом деле чистый) стакан. После чего, подвинуть заказ юной посетительнице, чтобы со спокойной душой вернуться к прерванному занятию.
– Это не лучшее место для детей, – бросил здоровяк мимоходом, скосив на девчонку взгляд.  – Здесь может быть... опасно.

Опять эта философия.
Засаленная тряпица, давно потерявшая былой цвет и вид – под стать хозяину трактира, не иначе – вновь пустилась полировать столь же грязный стакан, успокаивая сим нехитрым действом бородатого здоровяка. И не то, чтобы последнее было так уж необходимо, Аберфорт только что поймал себя на мысли, что ленивый разговор с этой пигалицей его... веселит? Или, хотя бы, задевает глубоко в душе какие-то позабытые и давно расстроенные струны. Безобразие, если вдуматься, он ведь только – лишь десятки лет как – привык к своей бытности нелюдимого бармена самой грязной и сомнительной таверны Хогсмида и отпустил ситуацию с братом. Или убедил себя в этом, до очередной встречи с прославленным родственником.
Однако, забредшая в «Кабанью Голову» девчушка внесла таки некоторые сомнения в прежде спокойную душу Эйба.
Вот ведь воспитал кто-то, не то что в его время...

Аберфорт вздохнул. Аберфорт дыхнул на несчастный стакан и лишь сильнее растер по нему грязь. Аберфорт поднял таки на девчонку взгляд, чтобы многозначительно на её тираду хмыкнуть.
– Так ты кто, всё таки? – обронил спокойно волшебник, позволяя себе лишь самую крошечную толику насмешки, внезапно для него самого – добродушной. – Взрослая или ребенок?
Здоровяк помолчал, прежде чем издать вздох и пожать плечами.
– Ай, не важно, похаживают ко мне не то, что взрослые – старые, уже о душе думать надо, а там всё философия вместо пыли сыплется. Но ты огневиски не получишь, даже в таком заведении есть правила, а чувствовать или мечтать – это ты местом ошиблась. Здесь, девочка, только заливают своё горе в надежде уже не очнуться... вон как те мухи, – и на этих словах, бармен неторопливо мотнул бородой в сторону кучки усопших мух, перед смертью облюбовавших грязный подоконник такого же немытого окна.

Внутри не колыхнулось и намёка на стыд Аберфорт давно опустил руки, позволяя «Кабаньей голове» зарасти толстым слоем грязи и превратиться из, пусть сомнительной репутации, но еще относительно не самого ужасного трактира в пристанище совсем уж темных и заблудших душ. Да и сам он, чего уж кривить душой, едва ли являл собой человека опрятного и вызывающего доверие одним лишь своим видом: неприятие и даже страх – да, опасение и желание напакостить – это встречалось больше у школьников, но тоже имело место быть, но не более того. Грязный фартук, потемневший от пота ворот рубахи, неопрятная и явно знававшая лучшие дни слишком давно мантия – когда-то он, несомненно, был другим. Полным жизни, стремящимся к чему-то, но жизнь изменила всё и Эйб – просто Эйб, без фамилий и даже малейшего намёка на родство с одним прославленным волшебником – просто смирился, принял не ропща.
Как и привык, что в его заведение захаживают подобные же темные или вконец отчаявшиеся личности. От того этот ребенок, старательно строивший из себя мудрую взрослость, вызывал в душе здоровяка смешанные чувства. Эта юная леди – кого она обманывала, скрывая возраст? – одновременно вызывала стойкое желание отчитать её и выкинуть на улицу, непременно в сторону «Трёх Мётел» и других подобных, приличных мест, но в то же время и обождать. Эта волшебница, выглядевшая в «Кабаньей голове» слишком чужеродно, путала все мысли и нет, не от того, что старый дурень засматривался на детей – Мерлин упаси! – но она будила в душе давно забытое и похороненное вместе с малюткой Ари желание выслушать, подарить искру тепла и радости, укрыть от проблем и от всего буквально уберечь.
Это раздражало до зубовного скрежета, ведь он, казалось, похоронил всё тепло вместе с любимой сестрой и даже дальнейшую свою жизнь строил из ненависти, раздражения и непроходящей тревоги – Аберфортова любовь к брату выражалась даже в его собственной душе слишком странно. Были, конечно, попытки что-то изменить, но кто он такой, чтобы мечтать о большом и светлом, когда на него смотрят как на Его брата? И кто он такой, чтобы впускать в свою, полную боли, жизнь ту единственную, которая увидела в нём не Дамблдора, просто Эйба?
Всё мимолётно, всё проходяще и это, Моргана побери, правильно.
Только вот выставить юную посетительницу «Кабаньей Головы» рука не поднималась. Зато рот говорил прежде разума, планировавшего всячески давать посетительнице понять, что ей тут не место. Плохо.

– Ты не местная, иначе не забрела бы сюда или вела бы себя иначе. Все... не-дети из Хогсмида ведут себя одинаково. Сталбыть, на каникулах. У родни? Друзей?
Не то, чтобы ему было так уж интересно или рыжебородый бармен жаждал помочь девчонке выглядеть в его забегаловке не так чужеродно, но раз уж спросил – заднюю давать не стал и вопросительно покосился на гостью.