Комната была маленькой и чужой — съёмная, наспех обжитая, пахнущая чужими прежними жильцами и свежей типографской краской газет. Она так и не привыкла до конца к скрипу половиц под чужими шагами с этажа выше, к тому, что стены здесь были тоньше, чем в доме, где она выросла. Но будто сама эта тонкость была платой за свободу. Ничего своего здесь не было, кроме сундука, который она вынесла из отчего дома — тайком, ночью, унеся с собой ровно столько, сколько можно было унести бегом, не разбудив портреты в коридоре.
Андромеда сидела на краю узкой кровати и вертела в пальцах кольцо — ещё не обручальное, просто память, единственная вещь, которую она успела спасти прежде, чем всё остальное осталось за плечами навсегда. Она помнила, как схватила его почти не глядя, в последнюю секунду, когда рука уже тянулась закрыть сундук, — и до сих пор не была уверена, был ли это порыв нежности или просто нежелание уходить совсем с пустыми руками. Она никого не предупредила. Не могла. Не отца, придумавшего ей будущее задолго до того, как она научилась говорить, и оттого не простившего бы ей своеволия даже на пороге смерти. Не мать, для которой побег дочери станет позором горше смерти — позором, который она будет носить в осанке, в поджатых губах, в каждом званом ужине до конца своих дней. Не Беллатрису — с той разговаривать было бессмысленно уже много лет, с тех самых пор, как сестра перестала слышать что-либо, кроме собственной убеждённости.
Только Нарцисса знала. Единственная, кому она доверила адрес, выведенный дрожащей рукой на клочке пергамента, единственная, кто получил от неё письмо не с прощанием, а с правдой — короткой, без оправданий, потому что оправдываться Андромеда больше не собиралась ни перед кем. Она до сих пор не знала, что двигало Нарциссой, когда та не выдала её сразу: то ли верность, о существовании которой Андромеда почти забыла, то ли просто нежелание становиться вестницей чужого позора в собственном доме.
И вот теперь эта правда должна была явиться к её порогу — сегодня, за день до венчания, о котором в доме Блэков никто не подозревал. Андромеда вдруг подумала, что до этой самой минуты венчание казалось ей чем-то почти абстрактным, договорённостью между ней и Тедом, — а теперь, с приходом Нарциссы, оно становилось настоящим, потому что впервые должно было соприкаснуться с домом, который она покинула.
Андромеда встала, одёрнула простое платье — маггловское, — и подошла к окну, вглядываясь в улицу внизу, где фонари только начинали загораться один за другим, будто нехотя. Ей не было страшно от того, что скажет Нарцисса — слова сестры давно потеряли над ней власть. Страшно было другое: что где-то в глубине себя она всё ещё ждала не уговоров, а благословения — и знала, что не получит ни того, ни другого. Только эту последнюю, украденную у семьи встречу, прежде чем стать для них призраком на выжженном гобелене, именем, которое больше не произносят вслух.
Она услышала стук — тихий, условленный заранее, — и, прежде чем открыть дверь, на секунду прижала ладонь к груди, будто могла унять этим сердце, которое вдруг забилось так, как не билось даже перед побегом.