Уже девятнадцать дней длилось "заточение" Люциуса в комнате для гостей. Он и представить себе не мог, что Нарцисса окажется настолько принципиальной сошлет его туда, и не будет просить вернуться дня через два. Почему-то Люциус был уверен, что эта "ссылка" окажется краткосрочной. Он продолжал работать, возвращаться домой они проводили ужин вместе, ходили на приёмы, но холодок чувствовался в том, как быстро она опускает его руку, пока никто не видит, как избегает лишних объятий в том, что она сама перестала его обнимать и целовать. Люциус был часто взбешен, но не смел снова все испортить, поэтому играл по её правилам. Он так надеялся, что все уляжется само собой без лишних телодвижений и извинений. Он, конечно, как полагается, прислал ей букет цветов, правда позже он украсил коридор второго этажа, хотя должен был бы украсить прикроватную тумбочку. Добби теперь страдал больше, потому что именно на нём Малфой вымещал своё плохое настроение.

Несмотря на неудачи в семейной жизни, Люциус продолжал работать или скорей заниматься своим семейным хобби. Отец недавно прислал ему красивое ожерелье с очень темной историей. Оно было проклято первой владелицей, которая узнала об измене мужа и прокляла его подарок любовнице. После этого за ожерельем тянулся кровавый след из смертей юных девушек. Что удивительно проклятие никак не влияло на мужчин, они могли даже прикасаться к нему, но вот женщин оно губило почти моментально. Однако брезгливый Малфой все равно положил несколько слоёв ткани на кровать, а поверх в бархатной коробке лежало ожерелье. Люциус хотел узнать, что за проклятье и можно ли его снять. А уже потом нужно было поместить его в специальную комнату с темными артефактами.

Люциус уже несколько часов изучал ожерелье, перебрал все известные и несколько редких проклятий, пока ничего не подошло. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, что еще не перевелись тёмные умельцы, и эта вещица попала к лучшему коллекционеру. Плохо, потому что Люциус хотел знать, что если ему понадобится использовать это ожерелье, оно не даст осечку. Пора было сделать перерыв: спина болела, глаза слезились, а красиво уложенные волосы растрепались.

- Добби! Добби! Где ты разгильдяй?! – Люциус вылетел из комнаты и наткнулся на большие зелёные глаза прислуги. – Приготовь мне чай и быстро.

Пока Люциус спускался вниз в столовую, он заглянул украдкой в комнату жены, увидел только её спину и замер напротив двери. Он хотел пригласить её, потому что скучал по её обществу, взглядам, разговорам вечерами. Даже руку уже поднял, только вот сразу вспомнил её отстраненное лицо, легкую брезгливость рядом с ним и эта холодность в потребности обнимать, прижимать, целовать. Люциус опустил руку, несмотря на тяжесть, он не хотел сдаваться первым. Взглянул на тяжёлые часы - семь часов. Я не был в нашей спальне девятнадцать дней и пять часов, - подумал волшебник и продолжил путь. Виной всему это аристократичное высокомерие, что он не может подойти и извинится. Гордость поперёк горла ставит любые слова.

Уже в столовой, попивая чай с молоком и стараясь размять мышцы шеи, Люциус вспомнил ещё одно проклятие. Встал и в гостиной нашел книгу, чтобы свериться с некоторыми элементами, которые позабыл.

- Древнее надежное проклятье, - шептал Малфой, водя пальцем по строчкам. – Стоит проверить.

Оставив недопитый чай, мужчина направился наверх, он совершенно не торопился снова приступить к кропотливой работе. Он боялся очередной неудачи, а к чаю вернуться, не получится, он будет не таким вкусным. Люциус протёр глаза, провел пальцем по перилам, надеясь приструнить домовика, но признал, что пыли нет и отполировано, как он любит. Ладно, пусть расслабиться, - в каком-то порыве сердоболия решил Люциус. На втором этаже он увидел, что дверь в их с женой комнату плотно закрыта. Она не могла так рано лечь спать. Может… Чтобы не передумать Люциус быстро подошёл и коротко постучал в дверь.

Выпускник Слизерина ждал ответа от жены, не смея переступить порог некогда и своей комнаты. От воспоминаний происходящего там закружилась голова, он помнит всё: каждую минуту, проведённую рядом, каждое слово, сказанное под покровом ночи. Всё! И было плохо, что он лишен даже просто прикоснуться к ней и не получить передёргивания. Он сам себе казался грязным в таких обстоятельствах, как будто она просто боится испачкаться от его холеной руки, даже в перчатке. И вот он прикасается к ручке двери, а меж тем слышит не ушами, а сердцем выдох в комнате для гостей. В его комнате. Только не это!

Люциус делает несколько шагов с каждым сантиметром, чувствуя, с каким трудом бьется собственное сердце. Он желает, чтобы все его опасения оказались необоснованными, чтобы все, что нарисовала фантазия в голове, не сбылось. В комнате на ковре в изумрудном платье с абсолютно белым лицом, как фарфоровая кукла лежит Нарцисса. Его жена, единственная важная женщина в его жизни. И это страшней любой фантазии. Люциус словно со стороны наблюдает, как падает на колени около её тела, как хватает на руки, как безвольна её голова. Короткое мгновение, за которое пролетает перед глазами каждый день и замирает на её образе: синие глаза, длинные ресницы, едва тронутые румянцем щеки и пухлые губы. И как она смущенно улыбается, как приоткрывается рот и как необычно она произносит его имя. Ему всегда нравился звучание своего имени в её устах. После чего образ рушится и осколками ранит руки, которыми он держит её тело.

- Нет, Нарцисса, - шепчет Малфой, не чувствуя, как по щекам бегут слёзы. Не те скупые, аристократичные, а настоящие, от которых капает даже из носа. Он забывает о магии, о целителях, о помощниках. Он берёт на руки её хрупкое тело и несёт в их спальню, аккуратно кладет на кровать и щупает пульс. Он должен быть, должен. И да, нащупывает слабый и едва заметный, но он есть.

Люциус хватает волшебную палочку, не зная, чья она его или её и начинает читать формулу. Он старается вытянуть червоточину из её тела, не дать завладеть сердцем. Он не отдаст свою женщину этой тьме, не отдаст. Она только его, она принадлежит ему и телом и душой. Он произносит формулы срывающимся голосом, не замечая, как лезут волосы в глаза и рот, как предательски капает из носа, как трясутся руки. Ему плевать, сейчас надо спасать. Последняя формула и легкая чёрная дымка вырывается из тела, зависает, словно решая, куда направиться. И возвращается в ожерелье. Вряд ли это было так легко, через что сейчас проходит Нарцисса в каких лабиринтах плутает. Люциус берет её за руку, а сам остается на коленях около кровати.

- Ты не должна заблудиться, прошу, вернись ко мне, - начинает говорить Люциус. – Ты мне так нужна, я же пропаду без тебя, стану совсем злым и диким. Нарцисса, - когда последний раз он с таким трепетом звал её по имени? – Я творю ужасные вещи и возможно поступаю с тобой как последняя тварь. Я никогда не говорил тебе, даже тогда на свадьбе я просто сказал "да", потому что должен был. Ты красивая такая была, юная. Но мы не фотомодели для обложки журнала "Аристократы года". И нам на роду написаны просто официальные браки, которые продолжают чистокровную линию, - Люциус замолкает. – Я люблю тебя, как умею, как понимаю сам смысл любви. И ты та, которая всегда была рядом и я хочу, чтобы ты продолжала жить рядом. Пускай я больше не смогу прикасаться к тебе, чтобы ты не отодвинулась, пускай ты больше не встретишь меня с задания объятиями и улыбкой. Даже можешь не ужинать со мной, только живи. Тебя любит Люциус Малфой, любит, слышишь.

Он всю ночь разговаривал с ней, рассказывал истории, шептал что любит, чувствуя, как от этих слов теплеет на душе. За дверью незамеченный никем плакал Добби, баюкая обожженные пальцы. Он слышал сейчас, что его хозяин человек и может чувствовать.

Только на рассвете Люциус задремал, уронив тяжелую голову на постель. Он не отпустил ладонь Нарциссы и не встал с коленей и пола. Ему хотелось быть рядом и во сне они снова танцевали в зале Хогвартса красивые, юные и влюблённые.

Так сложно бывает понять, что любой человек имеет свою персональную слабость. Даже тот, кто внешне не проявляет бессилие, имеет слабые стороны. Это самое разумеющейся изъян в любой личности, нельзя прожить жизнь, чтобы даже случайно или намерено не привязать себя к кому-то или чему-то. Даже любовь к собственному могуществу - это слабость. Люциус считал себя человеком, не имеющим слабости, он просто точно знал, что может поступиться чем-то во благо Лорда. Правда всегда с оглядкой, чтобы это несильно отразилось на его привычной жизни, а уж людей, которых он любил, практически и не было. Мать он так и не узнал, отец был для него примером, вызывал уважение, некую гордость и даже мог внушить страх, но не любовь. Для любви надо что-то другое, надо быть другим человеком. И когда в жизни Люциуса появилась Нарцисса, которую он воспринимал, как хорошая партия очередной трофей на полке с его фамилией. Когда они поссорились, и первые дни ему так остро её не хватало, и опять же он думал это просто пыл мужского естества, он был молод, чтобы просто так отказаться от близости. Но сейчас, когда он чуть её не лишился, он понял важную деталь. В его душе появилась вторая полка отдельная с её именем и там он бережно хранит все, что с ней связано. Для него она была дорога, как человек. Он так тщательно избегал этой фразы "я тебя люблю", так как думал, что смысла в ней нет. Потому что он не хотел ей врать, а любить он считал себя неспособным.

Он почувствовал, как шевельнулись её пальцы, как она сжала его ладонь и произнесла его имя. Всего раз,но настойчиво, требовательно. Люциус тут же вскинул голову, мало заботясь о своём внешнем виде. На мгновение спину и олени прострелила боль, он зажмурился, но откинул эти чувства на задний план. Важно лишь её самочувствие. Возможно, потребуется еще один сеанс, а потом он позовёт целителей, лучших в своей области, и они осмотрят, вынесут свой вердикт. Сейчас же она просто очнулась и это уже само по себе хороший признак.

- Добби, воды! – резко прокричал он, присаживаясь на кровать и наклоняясь к её лицу. Его пальцы коснулись синяков под её голубыми глазами. Она была такой хрупкой в это мгновение. – Как ты?

Малфой хотел услышать настолько подробный ответ, насколько она могла его дать. Любая незначительная деталь может изменить всю картину происходящего. Ему важно было понимать, что отвлекшись на минуту, он не застанет её у распахнутого окна или с ножом у горла. Ему необходимо было знать идёт она на поправку или до сих пор находится на грани уязвимости.

- Да, где же этот Добби?! - возмутился Люциус, не понимая, чем так занят домовик, что сиюминутно не выполняет его приказаний. В эту же минуту Добби с легким щелчок появился в комнате с графином воды и чистым стаканом. Люциус буквально вместе с руками выдрал графин и стакан, наполняя последний. После чего помогая Нарциссе приподняться на подушках, дал сделать пару глотков. – Где моя палочка? – обратился он к домовику.

- Вот, сэр, - дрожа своим большими ушами, Добби подал волшебную палочку.

- Проваливай! - щелчок и они остались с женой наедине. Люциус еще несколько минут чистил Нарциссу, надеясь, что все делает правильно. В противном случае можно только усугубить ситуацию. – Как ты теперь? - вновь спросил он, присаживаясь рядом на кровать, чтобы она могла прилечь к нему на грудь. Ему было так неловко из-за своих пылких слов, из-за своей излишней заботы, но по-другому он не мог. В нём говорила не вина, что он принёс сюда эту вещь, а искренние чувства.

Чужая боль всегда приносит больше смятение в душе, чем своя собственная. Ведь как справиться со своим ты знаешь, а вот с чужим надо быть очень осторожным. Особенно, если совсем недавно все было из вон рук плохо, и ты не уверен готов ли человек принять твою заботу и забыть про то, что с извинениями ты очень сильно опоздал.

Люциус оценил, насколько храбрилась Нарцисса и старалась даже нормально пошевелиться. Но она не простуду подхватила или ещё какой-нибудь легкий вирус, она перенесла проклятье, которое выкосило не один род. И сейчас важна была не стойкость, а то чтобы минимизировать последствия, которые могли затронуть весь организм и оставить тёмный отпечаток. Люциус больше ничего не мог сделать для Нарциссы только вызвать целителя и быть рядом, чтобы оградить от мыслей, которые могли толкнуть на необдуманный поступок.

- Да, - Малфой сглотнул. Его жена еще не знала, что его семья годами скупала и продолжает скупать тёмные артефакты. Она, конечно, знала все комнаты в доме, но не стремилась проникнуть в архив тёмных артефактов, ей сказали, что это рабочий кабинет и данное её устроило. – Мы… Я скупаю тёмные артефакты  и храню у себя, если вдруг один понадобиться Тёмному Лорду, я их предоставляю. Это одна из ветвей нашей… моей деятельности как главы семейства. Я не хотел, чтобы ты это знала, не спрашивай почему. – Отозвался Люциус, он не хотел, чтобы Нарцисса знала о тёмной стороне его личности. Поэтому не посвящал её в детали, которые не должны были отразиться на её безопасности. Просчитался. – Ты пробыла в бессознании всего сутки, это хороший показатель. Я заметил тебя вовремя, и это должно было спасти твою жизнь. Завтра вызовёт целителя, чтобы он осмотрел тебя тщательнее.

Неожиданный вопрос о чувствах, его чувствах застал Люциуса врасплох. Он не нашелся, что ответить вроде он всегда говорил, что Нарцисса должна быть с ним честна и должен был быть честен с ней. Но вот так легко признаться, что плакал, как-то не по-мужски.

- Я зашел в комнату и увидел, как моя любимая женщина лежит на ковре без сознания. Что я должен был чувствовать, сжимая её холодную ладонь, - Люциус старался говорить о пройденном пути отстранено, чтобы эмоции не отразились на его лице вновь. – Я был… уязвлён произошедшем.

Когда ладошка Нарциссы легла в его, а её пальцы сплелись с его. Он почувствовал такое тепло, которое не чувствовал очень давно. Ему было радостно на душе, и он был готов снова и снова чувствовать её ладонь в своей ладони, и чтобы она всегда была рядом.

- Ты выглядишь прекрасно, - отозвался он совершенно искренне, с трепетом рассматривая бледное лицо и круги под глазами. Она все равно была самой красивой женщиной на свете. Он погладил ладонью её щеку, расстраиваясь, что не может вызвать на ней нежный персиковый румянец. – Я так боялся потерять тебя, - с надрывом сказал волшебник. – Потому что безумно люблю тебя, - шепотом отозвался он. Люциус осторожно коснулся сухих горячих губ коротким поцелуем.

Любое послушание рано или поздно становится скучным и от этого хочется отойти и умыться. Когда другой человек играет по твоим правилам это хорошо, но со временем начинает раздражать. Когда ты выставляешь границы, и кто-то начинает их поддерживать, сначала понимаешь, а потом начинаешь сомневаться в чистых помыслах помощника. Когда Нарцисса сказала, что так проще, так было нужно. Он услышал снова это аристократичное послушание примерной дочери. Как же он устал от этих правил от этой аристократичной болезнь. Да, Люциус воспринимал все догмы, которые им вбивали в головы, болезнью, которая проникает в организм и начинает его разъедать. И в своей семье он хотел оставить только основные правила, а все остальное перекроить. Ведь мир меняется и надо к нему приспосабливаться.

Её голова устало опустилась на плечо, и Люциус вновь почувствовал тепло, которое поднялось от солнечного сплетения и куда-то выше. Благодарности он не просил, он же не мог поступить иначе. Разве он мог холодно смотреть на неё, распростёртую на полу, а потом холодно приказать домовику "прибраться"? Разве мог позволить ей погибнуть совсем юной только потому что коснулась не того предмета? Разве смог бы он жить потом без неё? Люциус помотал головой, прогоняя наваждение и самые невероятные картинки другой реальности.

- Ты точно хочешь, чтобы я остался? – осторожно спросил он. Он не хотел мириться только потому, что сейчас она слаба. Он приставит к ней домовика. Не хотел, чтобы он остался только потому, что она хочет отблагодарить его за спасение. Ему нужно нечто другое. Только готова ли она дать ему это прямо сейчас, несмотря на смертельную опасность, что грозила ей всего несколько часов назад?

Она снова упомянула ожерелье, и Люциус с сомнение взглянул на неё. Хочешь уколоть или приструнить? Но почему-то по голосу понял, что пытается шутить и улыбнулся. Малфой на самом деле ничего не сделал с ожерельем, оно продолжило лежать на том же месте. У него не было ресурсов, чтобы заботится об этой мелочи. Главное: он спасал жену и не хотел оставлять её одну.

- Убрал, - отозвался он. Солгал, но во благо же. – Больше такие глобальные меры не понадобятся, ведь раз ты знаешь я не буду больше скрывать от тебя, - он провел пальцем по выпирающей венке на запястье. Голубая кровь – говорили его родственники. А голубая, значит холодная… Не стал задумываться над этим, поэтому просто поцеловал её в макушку, удобнее устраиваясь на кровати. Вернулся, - с наслаждением подумал он.