Всё изменилось — и Барти до сих пор не мог понять, радует его это или пугает до дрожи.
Ещё недавно он был уверен в каждом своём шаге, в каждой маске, в каждом заученном жесте. Он знал, что сказать, как посмотреть, когда отступить, а когда — ударить словом. А теперь рядом с ней он ловил себя на том, что просто... живёт. Без расчёта. Без плана. Это было непривычно и почти больно, как отогревать замёрзшие пальцы над огнём: сначала — резкая, обжигающая волна, а потом — ноющее, слишком острое тепло.

Они шли по краю заснеженного двора, и под ногами тихо поскрипывал снег. Январский холод кусал щёки, забирался под мантию, но Барти почти не замечал его. Леона была рядом — и этого почему-то хватало, чтобы не чувствовать ничего, кроме странного, пульсирующего тепла где-то под рёбрами. Он смотрел на неё украдкой: на то, как падает бледный зимний свет на её лицо, как она хмурится или молчит, как ветер трогает волосы. Внутри разрасталось что-то, чему он пока не решался дать имя. Это было больше, чем влечение. Больше, чем азарт охотника. Это было... опасно. Но он не отходил. Наоборот — держался рядом, будто зачарованный, будто эта опасность была слаще любой уверенности.

— Знаешь, — начал он, помолчав, и голос прозвучал ниже, чем обычно, почти сипло от холода и чего-то ещё, — я не думал, что мы дойдём до этого. Не в плохом смысле. Просто...

Он замолчал, подбирая слова, но в итоге лишь качнул головой, выдохнув облачко пара. Слова сейчас казались слишком грубыми, слишком простыми для того, что творилось внутри.

— Это странно. Хорошо, но странно.

Барти повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло то, что он почти никогда не позволял себе показывать: не страх, не слабость, а почти беззащитная растерянность перед собственными чувствами. Он не привык быть таким. И не знал, что с этим делать. Но прежде чем он успел сказать что-то ещё, тишина между ними стала хрупкой, как лёд под ногами. Одно неверное слово — и всё треснет.

Он это чувствовал. И всё равно не отводил взгляда.

Барти едва заметно усмехнулся, продолжая смотреть на неё ещё несколько секунд. В её словах не было ничего необычного, но почему-то именно они заставили его почувствовать себя чуть спокойнее. Наверное, потому что Леона не пыталась сделать вид, будто знает, что будет дальше. Не обещала, что всё обязательно получится, не говорила о каких-то великих планах, которых у них всё равно пока не было. Просто признала очевидное: никто из них понятия не имел, что случится через месяц, через полгода или после выпуска.

— Вот видишь, — произнёс он наконец, чуть приподняв бровь, — а я уже начал думать, что проблема исключительно во мне.

Он снова перевёл взгляд вперёд, на заснеженную дорожку, но руку не отпустил. Наоборот, пальцы чуть сильнее сомкнулись вокруг её ладони, будто совершенно случайно проверяя, действительно ли она всё ещё рядом. Жест получился настолько естественным, что Барти сам обратил на него внимание лишь спустя пару секунд.

Странно.

Раньше он бы заметил это сразу. Отметил бы движение, причину, возможную реакцию. Сейчас же поймал себя на мысли уже после того, как сделал это. И, что было ещё более непривычно, исправлять ничего не хотелось.

— Хотя, если подумать, — продолжил он после небольшой паузы, — предсказуемость довольно сильно переоценена.

На губах появилась лёгкая улыбка. Барти покосился на Леону и ненадолго задержал взгляд на её лице.

— Особенно если в результате этой непредсказуемости я оказываюсь здесь.

Последняя фраза прозвучала спокойнее, чем можно было ожидать. Он будто сам не заметил, что сказал её вслух, а потому не стал сразу добавлять что-нибудь язвительное, чтобы спрятать за шуткой собственную откровенность. Только слегка качнул головой и снова посмотрел на дорогу. Несколько шагов они прошли молча.

Снег под ботинками тихо хрустел, а ветер время от времени заставлял края шарфа двигаться на плечах. Первые снежинки уже начинали опускаться с неба, цепляясь за тёмную ткань мантии и волосы. Барти несколько секунд смотрел на них, после чего перевёл взгляд на Леону. Одна из снежинок успела задержаться у неё в волосах. Он заметил её почти сразу и, не особенно задумываясь, поднял свободную руку, осторожно убирая маленький белый след с пряди.

— Всё-таки снег решил испортить мне впечатление, — негромко произнёс он, убирая руку, — Придётся смириться.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Он снова посмотрел на Леону, задержав взгляд чуть дольше, чем собирался, а затем чуть пожал плечами.

— Хотя, возможно, я преувеличиваю.

Он вновь перевёл взгляд вперёд, продолжая идти рядом с ней. Через несколько секунд тишина уже не казалась неловкой. Скорее наоборот — в ней было что-то неожиданно спокойное, почти привычное. Барти никогда особенно не любил моменты, в которых нечем было заняться. Обычно отсутствие дела означало слишком много времени на размышления, а размышления редко приводили его к чему-нибудь приятному. Но сейчас мысли почему-то не требовали постоянного внимания. Он мог просто идти рядом, чувствовать её пальцы в своей руке и не искать этому объяснение. Хотя объяснение, если уж быть честным, было довольно очевидным. Он снова посмотрел на неё.

— Знаешь, что самое неприятное? — он выдержал небольшую паузу, будто действительно размышлял над ответом, — Ты стала слишком удобной.

Взгляд на секунду стал насмешливым.

— Не в том смысле, который сейчас, скорее всего, пришёл тебе в голову,— он едва заметно улыбнулся, наблюдая за её реакцией, — Просто раньше рядом с тобой приходилось постоянно думать, что сказать. Теперь я могу молчать, и меня почему-то это устраивает.

Он слегка потянул её за руку, заставляя идти чуть ближе, после чего снова посмотрел вперёд.

— Это, между прочим, серьёзная проблема, — в голосе всё ещё оставалась привычная ирония, но на последних словах она стала мягче.

Барти никогда не был человеком, которому легко давалось признание в собственной зависимости от кого-либо. Слишком многое в его жизни строилось на обратном. Не нуждаться. Не просить. Не показывать, что что-то действительно имеет значение. Чем меньше человек знает о твоих слабостях, тем меньше у него возможностей использовать их против тебя.

Леона каким-то образом оказалась исключением, на которое он сам не давал разрешения. И, пожалуй, впервые Барти не испытывал из-за этого желания всё исправить.

Он остановился на мгновение, когда очередная снежинка опустилась ей на шарф, и несколько секунд просто смотрел на неё. Затем едва заметно усмехнулся.

— Только не привыкай к тому, что я говорю подобные вещи, — улыбка появилась совсем ненадолго, — У меня репутация, которую нужно поддерживать.

Несколько секунд Барти просто стоял на месте, глядя на белый след на мантии. Вопрос, который Леона задала перед этим, никуда не делся, но сейчас он совершенно неожиданно оказался отодвинут на второй план. Потому что она только что бросила в него снежок. Барти медленно поднял взгляд ей вслед, и на лице сначала появилось недоверие, а уже через мгновение губы дрогнули в улыбке.

— Ах вот как...

Он качнул головой, будто окончательно убедился в чём-то для себя, и стряхнул снег с мантии. Получилось не особенно тщательно, да и смысла в этом уже не было. Вместо этого он быстро нагнулся, зачерпнул ладонью свежий снег и сжал его, даже не успев толком придать ему форму.

— Леона, — окликнул он её, делая первый шаг вперёд, — Ты ведь понимаешь, что сейчас сама всё усложнила?

Он уже улыбался, и в голосе не осталось ничего от той серьёзности, с которой несколько минут назад они говорили о будущем. Барти пошёл быстрее, стараясь не поскользнуться на снегу. Получалось не всегда. В какой-то момент подошва ботинка неприятно скользнула в сторону, но он удержался и только сильнее ускорился.

— Стой!

Впрочем, требовать остановиться, когда сам собирался её догнать, было довольно глупо. Расстояние между ними постепенно сокращалось. Барти уже видел её совсем близко и, когда появилась возможность, вытянул руку вперёд, перехватывая Леону за рукав.

— Всё.

Он наконец остановился, переводя дыхание, и несколько секунд просто смотрел на неё. Потом посмотрел на снег в собственной ладони, который успел превратиться почти в бесформенную кашу.

— Прекрасно,— Барти с лёгким недовольством взглянул на то, что осталось от его боеприпаса, после чего снова перевёл глаза на неё, — Даже отомстить нормально не успел.

Он всё-таки усмехнулся и отпустил рукав, но отходить сразу не стал. Взгляд задержался на её лице, после чего Барти чуть прищурился. Вопрос про чистокровность снова вернулся в голову. Теперь, когда они остановились, он вспомнил его уже гораздо отчётливее. Странный вопрос. Особенно от неё. Барти не стал делать поспешных выводов, но забыть сказанное тоже не получалось.

— Кстати...

Он немного помолчал, будто решая, стоит ли вообще возвращаться к этому сейчас.

— Ты серьёзно спрашивала меня про чистокровность?

Барти слегка наклонил голову.

— Просто интересно, откуда вдруг такая тема.

Он не стал давить и не потребовал ответа сразу. Только продолжал смотреть на неё, ожидая, что она сама скажет, что имела в виду.

Барти на мгновение замер, всматриваясь в её лицо после такого ответа. «Просто стало интересно» звучало достаточно спокойно, чтобы не цепляться за это дальше, но и недостаточно убедительно, чтобы он действительно перестал об этом думать. Он слишком хорошо знал, что люди редко задают подобные вопросы совершенно без причины, особенно когда речь идёт о вещах, которые обычно воспринимаются как само собой разумеющиеся. Но сейчас требовать объяснений не хотелось. Леона и так только что практически убежала от него по заснеженной дорожке, а теперь сама вернулась достаточно близко, чтобы вместо очередного разговора попросить совсем о другом.

И это, признаться, Барти устраивало гораздо больше.

— Значит, просто интересно, — повторил он негромко, будто пробуя эти слова на вкус.

На губах появилась лёгкая усмешка, а взгляд скользнул по её лицу и задержался на глазах. Он ничего больше не добавил к этому поводу, только слегка качнул головой, принимая ответ ровно таким, каким она его дала. В конце концов, если Леона не хотела сейчас говорить, он не собирался вытаскивать из неё признания силой.

Тем более что следующая её просьба была куда приятнее.

Барти тихо усмехнулся, чуть склоняя голову набок.

— А вот это уже гораздо более понятная просьба.

Он не стал тянуть время и почти сразу наклонился к ней, коснувшись её губ своими. Поцелуй вышел коротким, тёплым несмотря на мороз, и в нём не было ничего особенно продуманного. Барти вообще в последнее время всё чаще замечал за собой странную вещь: рядом с Леоной он слишком часто делал что-то раньше, чем успевал придумать, как именно это стоило бы сделать. И почему-то совершенно не жалел об этом.

Отстранившись, он остался рядом, всё ещё удерживая её руку в своей. Несколько секунд смотрел на неё, а потом уголок его губ медленно пополз вверх.

— Ну вот.

Барти чуть прищурился.

— А я-то думал, что после погони меня хотя бы за что-нибудь похвалят.

Он перевёл взгляд на снег, осевший на её волосах, потом снова посмотрел на неё.

— Хотя, если честно, я начинаю подозревать, что ты специально решила сначала заставить меня бегать по снегу, а потом использовать в качестве награды собственный поцелуй.

В голосе звучала насмешка, но без привычной колкости. Скорее ему самому нравилось то, насколько нелепо всё это получилось. Ещё несколько минут назад он пытался разобраться в будущем, в том, куда всё это приведёт, а теперь стоял посреди зимней дорожки и обсуждал с ней условия какой-то придуманной награды.

Барти снова посмотрел на неё, задержав взгляд чуть дольше, чем собирался.

— Впрочем, жаловаться я не буду.

Он слегка пожал плечом и наконец сделал несколько шагов вперёд, продолжая держать её за руку. Идти теперь получалось гораздо спокойнее. Снег всё так же хрустел под ботинками, а ветер время от времени приносил новые холодные хлопья, которые цеплялись за мантию и волосы. Барти машинально провёл большим пальцем по её пальцам, не особенно задумываясь об этом движении.

Мысль о её вопросе снова мелькнула где-то на краю сознания.

Он не стал её прогонять, но и возвращаться к разговору не собирался. Возможно, Леона действительно спросила из любопытства. Возможно, однажды расскажет сама. В любом случае одного вопроса было слишком мало, чтобы делать выводы, а Барти не любил строить догадки на пустом месте. Особенно когда дело касалось человека, который находился рядом.

Он покосился на неё и чуть усмехнулся.

— Хотя знаешь, у тебя странный способ задавать вопросы.

Барти ненадолго замолчал, после чего добавил уже легче:

— Можно было просто спросить. Не обязательно было после этого убегать от меня через весь двор.
Он чуть потянул её за руку, будто напоминая о недавней погоне.

— Я, между прочим, чуть не поскользнулся.

На последних словах в голосе появилось такое возмущение, словно это действительно было самым серьёзным последствием всей этой истории.

Барти ещё пару секунд сохранял невозмутимое выражение лица, но всё-таки не выдержал и усмехнулся.

— И если бы упал, пришлось бы тебе меня поднимать, — повернул голову в её сторону, — Так что тебе ещё повезло.

Сказав это, Барти снова посмотрел вперёд. На душе было удивительно легко. Не настолько, чтобы он забыл о странном вопросе, который всё ещё где-то сидел в голове, но достаточно, чтобы не позволять ему испортить этот вечер.

Он немного замедлил шаг, подстраиваясь под её темп, и спустя несколько секунд негромко добавил:

— А насчёт того, что я красиво смотрюсь... — Барти выдержал небольшую паузу, после чего повернул к ней голову с совершенно довольным выражением лица, — Можешь повторить. Мне понравилось.

Барти несколько секунд молча смотрел на неё после того, как её пальцы окончательно растрепали ему волосы. Снег тут же зацепился за тёмные пряди, и он машинально провёл ладонью по голове, пытаясь вернуть им хотя бы подобие прежнего порядка. Получилось сомнительно.

— Какой хороший, значит,— протянул он, с лёгким прищуром рассматривая Леону, — А я-то думал, что хотя бы немного больше уважения заслужил.

Возмущение получилось настолько нарочитым, что продержаться долго не смогло. Барти всё-таки усмехнулся и качнул головой, а потом снова посмотрел вперёд. Под подошвами мягко проседал свежий снег, холод проникал сквозь ткань обуви, а с ветвей время от времени срывались небольшие белые комки, падая куда-то рядом с дорожкой. Воздух пах морозом и мокрой древесиной, от каждого выдоха перед лицом на несколько секунд появлялось мутное облачко пара.

— Догоню,— ответил он наконец, — Только в следующий раз постарайся выбрать место, где меньше снега. Я, знаешь ли, предпочитаю бегать по поверхности, которая не пытается меня засосать.

Он сказал это легко, почти между прочим, но уже через несколько шагов улыбка стала сходить с лица.

— Иногда не хочется спрашивать тяжёлые вопросы, а поэтому от них проще убежать, чтобы не слышать ответ.

Барти снова прокрутил её слова в голове и почувствовал знакомое раздражение. На себя. Потому что теперь он знал чуть больше, чем минуту назад, и от этого стало только хуже. Если она действительно просто решила поинтересоваться, почему тогда говорит об этом так? Если вопрос был случайным, зачем убегать после него? И самое неприятное — почему ему вообще было не всё равно, что именно она хотела услышать?

Он сжал челюсть, почти незаметно, и тут же расслабил её. Не нужно было искать смысл там, где его могли вовсе не прятать. Очень удобная мысль. Жаль только, что от неё становилось не легче. Барти бросил короткий взгляд на Леону. Она шла рядом, и в её волосах ещё оставались снежинки, которые постепенно таяли от тепла, оставляя на прядях крошечные влажные следы. Ему вдруг пришло в голову, что он совершенно не понимает, чего от неё ждать. Несколько месяцев назад это, вероятно, его бы заинтересовало. Сейчас же почему-то раздражало.

Он привык понимать людей хотя бы настолько, чтобы знать, где проходит граница между правдой и попыткой что-то скрыть. А здесь собственные чувства мешали ему даже нормально оценить ситуацию. Стоило ей улыбнуться или посмотреть так, как сейчас, и половина мыслей становилась совершенно бесполезной.

Отлично. Именно этого ещё и не хватало.

— Хотя я тебя, кажется, понял, — произнёс Барти после небольшой паузы.
Он говорил уже спокойнее, без попытки снова вытянуть из неё ответ.

— Иногда действительно проще убежать.

На секунду он замолчал, а затем едва заметно усмехнулся. Барти повернул голову к ней, и взгляд задержался чуть дольше, чем требовала фраза.

[b— Но есть одна проблема, [/b]— он чуть пожал плечом, — Теперь мне стало любопытно.

Это признание далось ему неожиданно легко. Наверное, потому что скрывать очевидное не имело смысла. Ветер снова прошёлся по поляне, подняв с земли мелкую снежную пыль. Она ударила в лицо холодными иголками, заставляя Барти ненадолго прищуриться. Где-то в стороне протяжно скрипнула ветка, тяжёлая от снега, а затем всё снова стихло.

Он несколько секунд смотрел перед собой. Ему не нравилось это ощущение. Не сам вопрос. Не даже возможный ответ. Ему не нравилось, что Леона могла чего-то бояться настолько, чтобы предпочесть бегство разговору, а он не понимал почему. Обычно неизвестность была для него всего лишь задачей, которую требовалось разобрать на части. Здесь же каждая новая деталь почему-то только добавляла раздражения. Чем больше он пытался оставить всё как есть, тем сильнее хотелось найти недостающий кусок.

Барти замедлил шаг и наконец остановился. Снег продолжал сыпаться с неба, ложась на плечи и цепляясь за волосы, а где-то совсем рядом ветер прошёлся по голым веткам, заставляя их сухо зашуршать. Он несколько секунд смотрел перед собой, словно ещё раз взвешивал, стоит ли вообще возвращаться к этому разговору, после чего перевёл взгляд на Леону.

— Тогда скажи мне другое. Что именно ты боишься услышать?

Он задал вопрос спокойно, без резкости, однако отступать после него явно не собирался.

— Не что я отвечу. А чего именно ты ждёшь от моего ответа такого, что решила просто взять и убежать?

Барти чуть склонил голову, будто пытался поймать её взгляд.

— Ты ведь не случайно спросила меня про человека, который оказался бы рядом со мной, но не был бы чистокровным. И после этого не случайно решила, что лучше не знать, что я скажу.

Ему самому не нравилось, насколько сильно его это зацепило. Наверное, потому, что здесь речь шла уже не о любопытстве. Если бы Леона просто хотела узнать его мнение, это был бы обычный вопрос. Странный, возможно, но обычный. А теперь выходило, что она заранее боялась услышать определённый ответ. И вот это Барти принять не мог. Он чуть крепче сжал её пальцы.

— Поэтому нет, Леона. Не получится просто сказать, что тебе стало интересно, и на этом закончить.

На губах мелькнула едва заметная улыбка, но в глазах её не было.

— Ты уже спросила меня. Теперь я хочу знать, зачем.

Барти сделал небольшую паузу, позволяя тишине между ними повиснуть вместе с падающим снегом.

— И если ты действительно боишься моего ответа, то скажи хотя бы это, — взгляд оставался внимательным, требовательным,— Что ты думаешь, я тебе отвечу?

Он не повышал голоса и не торопил её, но в этот раз отступать первым явно не собирался. Ему было проще услышать неприятную правду, чем снова получить красивую отговорку, после которой вопросов станет только больше.

— Давай, — произнёс Барти тише, — Ты уже убежала один раз. Второй раз я тебя просто так не отпущу.

Барти не сразу понял, что именно изменилось в её словах. Сначала он просто смотрел на Леону, всё ещё ожидая какого-то продолжения, которое помогло бы ему понять, куда она ведёт этот разговор. А потом услышал одно за другим: маггл, полукровка, «сильно упала в твоих глазах». И только тогда смысл сказанного окончательно дошёл до него.

Маггл.

Слово было настолько знакомым, что почти не требовало осмысления. Он слышал его всю жизнь, слышал разговоры взрослых, споры о происхождении, фамилиях и браках, замечания отца, которые иногда даже не нуждались в объяснении. Для семьи Краучей многое существовало в четких категориях: правильное и неправильное, допустимое и недопустимое, то, чем можно гордиться, и то, о чём лучше не говорить вовсе. И вдруг одна из этих категорий встала перед ним в лице Леоны.

Барти почувствовал, как внутри неприятно все свело, словно он слишком резко вдохнул холодного воздуха. Только теперь между ними не было даже привычного прикосновения, за которое можно было бы зацепиться. Её рука исчезла в кармане, и от этого простого движения почему-то стало ещё неуютнее.

Первой мыслью действительно должно было стать то, чего она боялась. Он знал это. Знал настолько хорошо, что почти слышал в голове чужие голоса, которыми годами складывалось его собственное представление о подобных вещах. Мерзко. Неправильно. Невозможно. Всё это было готовыми ответами, которые можно было достать из памяти, повторить и на этом закончить неприятный разговор.

Только вот вместо этих слов перед глазами почему-то возникло совсем другое.

Леона, смеющаяся над какой-то его колкостью. Её пальцы в его руке. Снег на светлых волосах. Её лицо совсем близко во время поцелуя. И совершенно не к месту всплыло воспоминание о той первой ночи, когда между ними всё впервые стало настолько близким, что после уже невозможно было сделать вид, будто она для него просто очередная девушка, которая случайно оказалась рядом. Он слишком хорошо помнил собственное ощущение тогда — непривычное, почти раздражающее своей уязвимостью. Он позволил ей увидеть его таким, каким обычно никого не подпускал. И теперь одна короткая фраза должна была каким-то образом перечеркнуть всё это?

Барти нахмурился.

— Нет, — произнёс он наконец, но тут же замолчал, понимая, что ответил скорее самому себе, чем ей.

Он провёл языком по пересохшим губам и на несколько секунд отвёл взгляд. Морозный воздух резал горло, снег ложился на ресницы и таял от тепла кожи, а ему вдруг стало жарко под мантией.

— Я не знаю, что тебе сейчас сказать, Леона.

Реплика прозвучала тише, чем обычно. Барти не любил подобные признания, потому что они слишком легко выдавали растерянность, а растерянность он всегда считал слабостью, которую лучше держать при себе. Но сейчас скрывать её получалось всё хуже.

— Ты спрашиваешь, сильно ли упала в моих глазах, и, наверное, ждёшь от меня простого ответа. Я должен сказать тебе, что да, что для меня это мерзко и что после этого всё закончилось. Ты именно этого ждала, когда задавала тот вопрос?

Он посмотрел прямо на неё.

— Потому что я прекрасно понимаю, почему ты решила, что я отвечу именно так. И, наверное, ещё несколько месяцев назад сам бы сказал, что знаю свой ответ.

Барти коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Вот только теперь я почему-то не могу его произнести.

Он опустил взгляд на её руку, спрятанную в кармане, и тут же снова поднял его.

— И знаешь, что меня раздражает больше всего? Не то, что ты полукровка. Я всю жизнь прекрасно знал, что для моей семьи это имеет значение. Я знаю, что сказал бы отец, знаю, что сказали бы другие люди, знаю, какие выводы из этого обычно делают,— он поднял взгляд чуть выше, встречаясь с её глазами, — Меня раздражает то, что я сам не могу сейчас взять все эти готовые ответы и просто положить их между нами.

Барти замолчал, тяжело выдохнув. Белое облако пара тут же растворилось в ветре.

— Потому что я уже знаю тебя, Леона. Знаю, как ты смеёшься, когда пытаешься сделать вид, что тебе всё равно. Знаю, как ты смотришь, когда собираешься сказать какую-нибудь глупость и уже заранее понимаешь, что пожалеешь об этом. Я помню нашу первую ночь и то, насколько близко ты тогда к себе меня подпустила. После всего этого ты хочешь, чтобы я просто посмотрел на тебя и сказал, что ты вдруг стала для меня кем-то другим?

Последние слова он произнёс медленнее, словно сам впервые формулировал эту мысль.

— Не получится.

Барти чуть качнул головой, чувствуя, как внутри всё сильнее перемешивается то, что он привык держать отдельно. Разум подсовывал ему привычные формулировки, воспитание — готовые выводы, а память упрямо возвращала совсем другое: её голос, её смех, сегодняшнюю прогулку, то, как легко ещё недавно она взяла его за руку, и этот короткий поцелуй, который теперь почему-то вспоминался особенно остро. Всё это никуда не исчезло только потому, что она назвала себя полукровкой.

— Я не буду тебе врать и говорить, что мне совершенно всё равно. Мне не всё равно. И, наверное, именно поэтому мне сейчас так сложно.

Он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить:

— Потому что я действительно не знаю, что со всем этим делать. Я могу сколько угодно повторять себе то, чему меня учили, могу убеждать себя, что здесь всё должно быть просто, но ты стоишь передо мной, и почему-то всё совсем не просто.

В голосе появилась едкость, но она была направлена скорее на самого себя.

— А ты уже всё решила за меня. Заранее придумала мой ответ, заранее решила, что я тебя отвергну, и теперь пришла только за тем, чтобы услышать подтверждение собственных страхов, — Барти нахмурился, — Вот это мне действительно не нравится.

Он ненадолго замолчал, позволяя словам повиснуть между ними. Снег всё ещё шёл, становясь гуще, и теперь уже почти скрывал их прежние следы.

— Не потому, что ты должна была довериться мне безоговорочно. И не потому, что я считаю себя каким-то идеальным человеком, которому все обязаны верить. Просто если ты действительно хотела узнать мой ответ, то стоило дать мне возможность его сказать, а не решать за меня заранее.

Барти на мгновение замолчал, а затем сделал шаг ближе, но не попытался коснуться её. Остановился там, где между ними всё ещё оставалось расстояние.

— Поэтому нет, Леона. Я не собираюсь говорить тебе то, что ты уже придумала услышать.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Но и делать вид, будто для меня ничего не изменилось, я тоже не стану. Ты сказала мне правду, которая для меня имеет значение. Я не собираюсь притворяться, что это пустяк.

Его взгляд на мгновение скользнул по её лицу, задержался на сжатых губах, а затем снова вернулся к глазам.

— Просто, похоже, мне придётся самому разобраться, что именно эта правда значит для меня.

Барти на несколько секунд потерялся, не найдя в её словах ничего, на что можно было бы привычно опереться. С чужой растерянностью он обычно справлялся куда лучше, чем со своей собственной: замечал слабые места, подбирал нужные слова, задавал вопросы, пока не добирался до сути. Но сейчас никакой сути, которую можно было бы разобрать на составляющие, не существовало. Перед ним стояла Леона, и она боялась его потерять. А он вдруг с неприятной ясностью понял, что сама возможность этого пугает его куда сильнее, чем он был готов признать.

Ему хотелось обнять её.

Не осторожно коснуться плеча, не предложить руку, оставляя ей возможность самой решить, принимать ли этот жест, а просто притянуть к себе, спрятать от пронизывающего ветра и прижать так крепко, чтобы между ними хотя бы на несколько мгновений не осталось места для этого разговора. Хотелось уткнуться носом в её волосы, почувствовать знакомый запах, услышать дыхание совсем рядом. А ещё — поцеловать. Жадно, почти отчаянно, как будто можно было вернуть одним поцелуем ту лёгкость, с которой они совсем недавно шли по заснеженной территории Хогвартса, и доказать самому себе, что она всё ещё здесь, что ничего между ними не исчезло за несколько произнесённых слов.

Это желание оказалось настолько сильным, что Барти невольно подался к ней, но остановился. Леона только что призналась, что боится, и он не собирался пользоваться её растерянностью, чтобы получить желанное прикосновение. Как бы сильно ему ни хотелось сейчас стереть расстояние между ними, последнее, что ей было нужно, — ещё одно решение, принятое за неё.

Он провёл ладонью по лицу, смахивая растаявшие снежинки, и тихо выдохнул.

— Чёрт, Леона…

В его голосе не было ни раздражения, ни привычной насмешки. Только досада на самого себя, на этот разговор, на собственную неспособность одним движением исправить то, что уже успело причинить ей боль.

— Я сейчас больше всего на свете хочу обнять тебя, — признался Барти, глядя ей в глаза, — И поцеловать. Причём, подозреваю, ты бы потом ещё долго припоминала мне, что я совершенно не умею останавливаться вовремя.

На мгновение в его взгляде мелькнула знакомая искра, та самая, которая обычно появлялась перед очередной колкостью. Но улыбка так и не успела толком оформиться. Слишком уж не к месту было притворяться, будто одной шутки хватит, чтобы всё стало прежним.

— Только я не знаю, захочешь ли ты сама этого после всего, что мы сейчас наговорили.

Барти опустил взгляд на собственные руки. Ему не нравилось, как непривычно трудно давались простые слова, как приходилось выбирать их с осторожностью, хотя с Леоной он привык позволять себе куда больше. Рядом с ней он мог быть язвительным, самоуверенным, временами невыносимым — и всё же не чувствовал необходимости каждую секунду следить за тем, какое впечатление производит. Сейчас же каждое признание будто оставляло его без привычной защиты.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто мне всё равно, что ты сейчас чувствуешь. И мне совершенно не нравится видеть тебя такой, особенно зная, что ты уже заранее решила, чем всё закончится.

Он осёкся, заметив, как легко снова скатывается к тому, что уже говорил. Нет, сейчас ему не нужно было доказывать ей свою правоту. Он и так успел достаточно наговорить, пытаясь разобраться в себе за её счёт. Барти чуть качнул головой и снова посмотрел на неё.

— Прости. Я не пытаюсь заставить тебя перестать бояться. Просто… я не привык к тому, что могу настолько сильно хотеть что-то сделать и при этом совершенно не понимать, будет ли это правильно.

Последние слова дались ему особенно тяжело. Он привык считать собственные желания чем-то, с чем вполне способен справиться: если хотелось чего-то — он находил способ получить это, если что-то мешало — искал, как убрать препятствие. С Леоной этот подход слишком часто давал сбой. Её нельзя было убедить одним остроумным замечанием, нельзя было заставить чувствовать то, что ему хотелось бы, и уж точно нельзя было приказать ей не бояться потерять его.
Он снова ощутил почти физическую потребность сократить расстояние между ними. Её лицо, мокрые от снега ресницы, напряжение в плечах — всё это вызывало желание обнять её ещё сильнее. И всё же Барти остался на месте, хотя далось ему это куда труднее, чем он собирался показывать.

— Я не знаю, как всё сложится дальше,— продолжил он уже спокойнее, — И не стану сейчас изображать человека, который внезапно разобрался во всех своих убеждениях только потому, что ему стало страшно потерять девушку. Это было бы слишком удобно даже для меня.

Он слабо усмехнулся, на этот раз не пытаясь спрятать за усмешкой всё остальное.

— Но я знаю, что не хочу, чтобы ты уходила вот так. Не хочу, чтобы последним, что между нами останется, был этот разговор и то, как мы оба пытались угадать, чем он закончится.

Ветер подхватил снег и бросил его им в лица. Барти поморщился, на мгновение прикрыв глаза, а потом снова посмотрел на Леону. В другой ситуации он наверняка заметил бы иронию происходящего: стоило им наконец перестать притворяться, что всё просто, как сама погода решила превратить прогулку в какое-то испытание на выносливость. Но сейчас он едва ли мог заставить себя улыбнуться этой мысли.

Он протянул к ней руку, не касаясь её, и на этот раз не стал ничего добавлять, чтобы сделать жест менее серьёзным.

— Иди ко мне, если хочешь, — тихо сказал Барти, — Хотя бы на минуту.