Дверь за их спинами захлопнулась, отсекая Пожирателей от жадных, тянущихся к ним рук, и теперь, переведя дыхание, они могли осмотреться в месте, где оказались.
А здесь они уже были. Вот только…
Золотистый свет, еще недавно заливавший это пространство теплом и покоем, исчез. На смену ему пришло свечение иного рода — пульсирующее, багрово-фиолетовое, болезненное. Оно исходило отовсюду и ниоткуда одновременно, заставляя воздух дрожать в такт неведомому, сбивчивому ритму. Словно сама комната стала огромным больным органом, чье сердцебиение они чувствовали кожей, костями, самым нутром.
Почва под ногами стала липкой и вязкой. Каждый шаг по ней будет даваться с усилием, подошвы будут утопать в чем-то, что могло быть почвой, а могло быть плотью.
Воздух был густым, тяжелым и влажным. Каждый вдох давался с трудом, будто легкие наполнялись не кислородом, а чем-то липким, теплым, почти живым. Дышать хотелось всё реже, всё осторожнее — но невозможно было не дышать вовсе.
«Плодов» больше не было.
Те, что еще недавно росли в золотистом мареве, невесомые и прекрасные, лопнули. И из их разорванных оболочек на землю — на почву, которая больше не была твердой, — вывалилось то, что не успело стать завершенным.
Они ползли. Капали. Сползали.
Существа без формы, без симметрии, без единого намека на то, что природа когда-либо замышляла их завершенными. У одного было три глаза и ни одного рта — он издавал звуки, которые не должны были существовать, булькающие, хриплые, жалобные. У другого — слишком много ног, разной длины, и они не слушались его, подгибались, волочились за телом, как сломанные. У третьего кожа была натянута на внутренности — прозрачная, тонкая, сквозь нее пульсировали органы, и существо пыталось свернуться в клубок, чтобы спрятать этот ужас от чужих глаз.
Они не были злыми.
И они страдали. Каждое их движение, каждый звук — писк, бульканье, хрип — был мольбой о завершении, о тепле, о форме, которой у них нет и к которой они стремятся. И, почувствовав рядом живых существ, они потянулись к ним, чтобы дополниться.
В центре зала, там, где прежде бил светлый родник, теперь кипела черная масса.
Она бурлила, как котел, и из нее выползали щупальца. Тенистые, скользкие, они не имели четкой формы — то утолщались, то истончались, сплетались друг с другом, образуя подобие дерева, но из гниющей плоти. Они тянулись к стенам, к потолку, к полу, и каждое их движение сопровождалось тихим, маслянистым шорохом. От них пахло разложением — и одновременно чем-то сладким, приторным, как переспелые фрукты, которые начали гнить изнутри.
Воздух здесь заражен.
Первый вдох ничего не дал. Второй — тоже. Но на третьем начинало казаться, что кожа на руках стала другой. Не чужой — просто не своей. Словно где-то под ней, в самой глубине клеток, начинался процесс, который невозможно было остановить. Ноготь на мизинце, кажется, удлинился на долю миллиметра. Волосы на затылке шевельнулись сами собой, без ветра, без магии, без причины.
Где-то глубоко в сознании, на самом дне, куда обычно не заглядывают, зашевелилось нечто древнее. Инстинкт, который люди старательно похоронят под слоями цивилизации и этики. Он не был голосом — он был императивом. Холодным, биологическим приказом, от которого не спрятаться за щитами: СОЗДАВАЙ. СМЕШИВАЙ. РАЗМНОЖАЙСЯ. ВОСПРОИЗВОДИ НОВУЮ ФОРМУ.
Он заставлял смотреть на напарников не как на союзников, а как на материал. Ткань, кости, кровь, магию — всё это можно было соединить, переплавить, создать нечто новое. Нечто лучшее. Нечто живое.
Здесь, в этом зале, жизнь была не благословением — она стала проклятием. Слепым, бесконечным, аморальным процессом, которому было все равно — порядок или хаос, форма или бесформенность, страдание или радость. Она просто была и хотела продолжаться. Любой ценой. Через любого, кто окажется достаточно глуп, чтобы войти в ее лоно.
Пожиратели стояли на пороге этого безумия, и багрово-фиолетовый свет пульсировал в такт их собственным сердцам, стремясь слиться с ними, сделать частью этого ритма, жизни и кошмара.
Впереди, за мельтешащими тенями и ползучими химерами, угадывалась дверь. Но путь к ней лежал через живое, дышащее, страдающее море — которое уже чувствовало их. И тянулось навстречу.
Пока химеры только осознают присутствие в комнате кого-то, кроме них, первый удар оказывается точным и быстрым, но незримым — ментальная атака.
Импульс приходит не извне — он словно поднимается изнутри, из самых древних, самых глубоких слоев сознания — тех, что человек делит с амёбой, с рыбой, с первой рептилией, выползшей на сушу. Это не желание в привычном смысле слова — это требование. Холодное, безличное, не терпящее возражений: ваша плоть должна продолжиться. Ваша магия должна найти новую форму. Ваше существование не имеет иного смысла, кроме воспроизведения.
Вы сами вольны определить, исходя из особенностей вашего персонажа и способностей к окклюменции, поддастся герой этому приказу, окажет постепенное сопротивление или сразу сможет защититься.
Круг продлится до 22:00 Мск 12.04.
Продлен по просьбам трудящихся и уезжавших.
