Антарес был птицей уже немолодой, и от того — опытной, поэтому задание, о котором вещал им волшебник слушал внимательно, кажется, позабыв даже о моргании. Путешествие в ночь не было чем-то из ряда вон выходящим, совы большей частью предпочитали тёмное время суток. Но вот сама природа задания отличалась от обыкновенных. Переносить предметы волшебного свойства Антаресу доводилось и прежде. Большие и малые, тяжелые и не очень… Волшебники, как правило, были прозорливыми, накладывая на предметы облегчающие чары. Хотя, конечно, не все. Сегодня же таинственность задания вызывала у птицы некоторую оторопь.
Прежде чем подняться на крыло, филин наклонился вперед, оглядывая свою ношу,  будто проверяя надежно ли маг закрепил её. И обвёл строгим взглядом своих напарников в сегодняшнем путешествии. Один из них особенно бросился в глаза: малявка рыжий сыч, по крайней мере в половину мельче остальных. Антарес высокомерно взъерошил перья, и снова, уже недоверчиво, воззрился на волшебника. Доверять важную ношу такой малютке? Донесёт ли он груз, если его собственный вес едва превосходит вес посылки? Или свалится от усталости на половине опасного пути? Не может же волшебник надеяться, что размер посланника станет преимуществом? Думает ли он, что в маленькую цель попасть сложнее?
Филин расправил крылья и бесшумно скользнул в ночь первым, немного недовольным, но с намерением выполнить задание безукоризненно.
Ночная прохлада и ветер перебирали птице перья. Антарес не стал набирать высоту, держась чуть выше макушек деревьев, искусно петляя между препятствий и внимательно оглядываясь. Здесь на границе ветвей и открытого неба было надежнее, чем выше. Ветви становились естественной защитой, препятствием и прикрытием. В полете на открытом пространстве он, крупный хищник, стал бы куда более как удобной целью.

[newDiceMulti=1d10:0:]

Хотя снаружи уже ночь, Шторм ещё спит, и пусть весь мир подождёт: мыши, крысы, мелкие птицы, ветер, башня, лес, камни, луна и, возможно, сам рассвет. Он вообще многое считает своим. Жердь - своей. Совятню - своей. Темноту — своей. Даже чужой страх, если уж на то пошло, тоже своей. Он крупнее других. Не просто толще, а именно больше, тяжелее, плотнее, будто кто-то однажды взял обычную сову и по ошибке сделал её с избытком. Больше когтей. Больше перьев. Больше злобы. Больше необходимости спать и есть, потому что такая туша не собирается существовать на одном лунном свете.
Поэтому, когда старое двуногое, облепленное белым пухом не по сезону, смеет нарушить порядок вещей, Шторм не открывает глаза сразу. Сначала он лишь поворачивает голову почти вполоборота. Существо шумит. Работает ртом. Издаёт длинные бессмысленные звуки, как делают все бесклювые. Шторму они не нужны. Ни одно важное в мире знание ещё не приходило через этот жалкий человеческий треск. Важное знание пахнет кровью, тёплой шерстью и тем моментом, когда добыча слишком поздно понимает, что ночь умеет падать сверху.
Потом происходит оскорбительное.
К его лапе привязывают какую-то дрянь. Она не пахнет мясом. Не пахнет страхом. Не шевелится. Не годится в еду. Следовательно, ценности не имеет. Шторм издаёт низкое хриплое хру-уух, потом короткое сухое щёлканье клювом - звук, в котором у простых существ было бы предупреждение, а у него приговор. Он резко бьёт крыльями, и с пола взмывают старые перья, пыль и чьё-то неуместное чувство собственного достоинства. Другие птицы дёргаются. Кто-то возмущённо ухает. Кто-то, вероятно, вообще трус. Шторму всё равно. Он зол. Его разбудили. Его обвесили мусором.
Но нитка держит.
И тогда он делает единственное разумное, что можно сделать в мире, полном людей и их несъедобных идей: взлетает.
Он вырывается из башни в ночь тяжёлым, бесшумным ударом. Не как письмо. Не как вестник. Не как часть чьего-то великого плана. Как хищник. Как кусок темноты с когтями. Воздух над лесом холодный, густой, правильный. Вот это уже похоже на жизнь. Внизу его угодья: чёрные кроны, просветы между ветвей, тропы, по которым бегает то, что можно поймать. Шторм летит низко, внимательно. Мусор на лапе для него не важнее сухой щепки. А вот шорох внизу - важен. Вот мелькнувшая между корней тень - важна. Вот хруст, вот писк, вот возможный приём пищи - это да. Это язык, который он понимает.
И если кто-то внизу решил, что этой ночью охотится он - что ж, это очень абсурдная ошибка.
Потому что над лесом летит Шторм.

[newDiceMulti=1d10:0:кручу-верчу кушать мышу хочу]

Герберт был маленькой совой. Кто-то из людей, особо наглых и недалеких умом, называл его «крошкой» и «малюсечкой», но изрядно раздражало Герберта и скверно влияло на его самооценку.
Герберт не был «крошкой». Он предпочитал думать о себе как о компактной сове, что легко может пробраться даже в небольшую щель между оконной рамой и доставить письмо. Он мог спрятаться в ветках какой-нибудь метлы, что летела попутным курсом, и отдохнуть, если сильно уставал: обычно волшебники его никогда не сгоняли.
Герберт был очень гордым, но при этом Герберт совсем не хотел участвовать ни в каких опасных штуках. Относить обычные письма, крохотные посылки и монетки – пожалуйста, а вот участвовать в чем-то серьезном – это уж без него, пожалуйста. Ничего сложного и такого, что требует лететь на улицу в ураган, сильный дождь или пургу.
Вот только, на беду, сегодня Герберт задремал, а когда появился седовласый старик, то едва проснулся, принялся метаться по жердочке, но убежать в сторону не успел: всего одно мгновение и на его лапке уже красовался маленький сверток. И, кажется, не один Герберт был раздосадован подобным заданием: кто-то уже пытался ухватить клювом крючковатые пальцы профессора. Герберт же решил с волшебником не ссориться, но клюнул своего соседа, выдирая у него несколько перьев, и, с особенным раздражением взмахнув крыльями, поднялся в воздух.
Теперь придется лететь.
И, ради безопасности, можно пока пристроиться рядом с кем-нибудь более крупным и более зорким. Ведь если нападут, то выберут сову побольше, верно?

[newDiceMulti=1d10:0:]

Подпись автора

За прекрасный аватар спасибо волшебнице.

Иви скользила над самой кромкой черных исполинов. Запретный лес внизу казался живым существом: он дышал туманом, шелестел мириадами невидимых лапок и тянул вверх корявые пальцы ветвей. Воздух здесь был плотным, пропитанным запахом прелой хвои и сырой земли. Маленький цилиндр на лапке стал теплым, почти горячим, словно частица магии Директора согревала её в этой ледяной вышине.

Но покой был обманчив. Тень, отделившаяся от крон, была слишком огромной для совы и слишком стремительной для облака. Сначала Иви услышала свист рассекаемого воздуха, а затем — тяжелое хлопанье мощных крыльев. Из глубокого изумрудного сумрака, взбивая когтями верхушки сосен, вырвался гиппогриф. Его стальное оперение тускло поблескивало в свете невидимой луны, а огромный, загнутый клюв был полуоткрыт, готовый перекусить хрупкое тело вестника. 

В этот миг время для Иви замедлилось. В её птичьем сердце, вопреки законам природы, не вспыхнул парализующий ужас. Вместо него пришло странное, кристально чистое любопытство. Она не сложила крылья, не нырнула вниз, подставляя спину под удар. Напротив, сипуха расправила маховые перья до предела, увеличивая свой силуэт, и выровняла полет. Она повернула голову, фиксируя взгляд своих огромных темных глаз на яростном желтом глазу гиппогрифа. В этом взгляде не было мольбы — только спокойное достоинство и признание силы. Она не была добычей. Она была Посланником и только такая роль сегодня ей была отведена.

Гиппогриф, уже приготовившийся к финальному броску, внезапно изменил траекторию. Огромная тень накрыла Иви, она почувствовала жар, исходящий от его тела, и порыв ветра, едва не перевернувший её в воздухе. Клюв прошел в миллиметре от её плеча, но Иви даже не вздрогнула. Это не была атака. Хищник издал гортанный клекот, который в тишине ночи прозвучал как признание. Он не отставал, но и не нападал. Теперь они летели парой: крошечная жемчужина-сипуха и величественный зверь-страж. Рядом с ним Иви чувствовала себя под защитой. Внизу, в переплетении корней, зашевелились многоглазые тени. Огромные акромантулы, почуявшие легкую добычу, уже готовили свои сети, но, завидев мощный размах крыльев гиппогрифа и услышав его властный крик, они в панике попятились назад, в самую глубь пещер. Их щелканье затихло, сменившись трусливым шорохом. Гиппогриф сопровождал её до самой границы леса, где деревья расступались, открывая путь к долинам. На прощание он еще раз взмахнул крыльями, создав мощный поток воздуха, который подтолкнул Иви вперед, давая ей дополнительное ускорение. Она летела дальше, чувствуя, как внутри всё еще пульсирует отголосок этого странного союза.

[newDiceMulti=1d6:0:]

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Хруст — похожий на звук ломающихся мышиных костей в совятне, но умноженный десятикратно, — наполнил ночной воздух. Этот звук нес в себе только опасность. Ветви вокруг зашевелились, начали изгибаться и ломаться под натиском чужого тела — большого и мощного, пока над маленьким совенком не выросла огромная тень.
Время словно застыло, дыхание застряло где-то в горле, а сердце в пернатой грудке заколотилось так быстро, что грозило вот-вот выскочить. Взмах чужих сильных крыльев одним своим движением мог сбить его с пути, если бы клюв хищника не настиг сову раньше. Бурбон ощущал чужой взгляд, чувствовал горячее дыхание врага на своей шее, и как бы он ни пытался маневрировать среди верхушек деревьев, как быстро ни махал крыльями — гиппогриф только приближался.
Совенок, сжавшись всем телом, камнем нырнул вниз — туда, где деревья росли так плотно, что не позволили бы крупному зверю броситься за ним следом. Ветки царапали, пробиваясь сквозь перья; пришлось зажмуриться, дабы сохранить глаза. Места было мало. Он ждал возможности расправить крылья, как только стволы позволят сделать полный мах, но в итоге пришлось спасать себя от падения в ущерб собственной сохранности.
Крыло больно ударилось о ветвь, и чтобы вырваться из ловушки, пришлось оставить на дереве пару перьев. Бурбон пронзительно взвизгнул, через силу заставляя себя продолжать полет. Он спасся от одного хищника, но этот лес кишел опасностями, поджидающими в тенях.
Крыло саднило, полет стал угловатым, еще пара перьев потерялась где-то по пути, но он был жив, он вырвался. Дыхание выровнялось, хотя сердце всё еще колотилось, наполненное адреналином.
— Ухууух, — издал он облегченно, продолжая путь и желая поскорее покинуть этот проклятый лес.
[newDiceMulti=1d6:0:]

Отредактировано Mundungus Fletcher (2026-03-18 00:11:52)

Подпись автора

It's "where is my money", not levioSA!

[newDiceMulti=1d6:0:]

Лес, кажется, стал гуще и выше. Антарес с его размахом крыльев и набранной скоростью вдруг обнаружил себя летящим между ветвей, тянущихся к нему, как костлявые руки. Филин повернул голову, глянул вниз, наверх — туда, где из-за призрачных тучи торчал рожок луны, и вынужден был сложить крылья, чтобы проскочить особенно узкое место. Нужно было подниматься выше и как можно скорее, чтобы не встретиться клюв к клюву с чем-нибудь покрепче хлестких веточек. Филин даже начал подыскивать удобное место, чтобы вынырнуть их густых переплетений ветвей, как его отвлекло что-то липкое, стегнувшее его по глазам. Он сморгнул, невольно ухнул, попытался встопорщить перья, чтобы очиститься от неприятного препятствия, но это и было всем, что он успел сделать. Вторая стена неясной природы, более плотная, снова преградила путь, повисая на могучих крылья, накрыло совиное лицо вуалью, и Антарес был вынужден затормозить своё стремительное движение вперед. Крылья стали тяжелыми, обзор закрывала мутная пелена. От неожиданности филин потерял ориентацию в пространстве, и действовал строго на инстинктах, останавливаясь практически вслепую.
Ближайшая широкая ветвь стала площадкой для приземления. Антарес балансировал на ней не слишком уверенно, потрясая крыльями, внезапно ставшими какими-то возмутительно липкими. Он покрепче ухватился лапой за ветвь и наклонился, второй лапой пытаясь счесать с клюва неприятную сетку, и совершенно пропустил появление на той же самой ветке хозяина паутины. Акромантул, видимо, очень спешил на сигнал от своей ловчей сети. Антарес увидел его только в самый последний момент, когда паук уже готов был сделать финальный прыжок. Филин возмущенно ухнул, раскрыл клюв и инстинктивно растопырил крылья, распушился, чтобы казаться ещё больше и ещё внушительнее. Гигантский паук в последний момент помедлил, и в том было удивительное счастье хищной птицы. Паук был не самый крупный, размером чуть меньше самого филина, но влипни Антарес в паутину сильнее и исход короткой схватки был бы под большим вопросом. Секунда промедления стоила акромантулу преимущества неожиданности, и вместо того чтобы вцепиться ядовитым укусом в оперенное тело,  пауку удалось только запрыгнуть на свою жертву.
Антарес был уже немолодой и от того опытной птицей. И свою жизнь защищать умел.  Его острый клюв вцепился в голову паука чуть-чуть выше его многочисленных глаз, фиксируя самую опасную часть тела — его ядовитые жвала. Ну что же, да, лапки паука окружили его, стиснули со всей возможной силой. От этого физического приема филин оказался сжатым словно в кулаке. Неприятная боль тронула распростертые крылья, но Антарес помнил главное: ядовитый укус оставался невозможным. Теперь смертельное противостояние зависело только от его собственной воли и действий. Филин вонзил клюв как можно глубже в тело противника и отпустил ветку, на которой сидел. Рассуждать было некогда, но Антарес знал, что пока он держится за ветку, его главное оружие — острые когти на сильных лапах — не работают на него, а работают против. Поэтому вместе со своим противником они рухнули в черный провал, вниз, к земле.
Ветви хлестали обоих одинаково яростно, а Антарес, едва только получив возможность, больно впился когтями в членистое брюхо арахнида. И паук, на счастье птицы, не выдержал первым. Видимо, рассудил, что лучше остаться без обеда, чем лишиться здоровья в схватке с добычей крупнее обычной.
Как бы там ни было, едва охотник отвалился от него, Антарес тут же расправил помятые и липкие крылья и, теряя выдранные в короткой, но яростной хватке, перья, с видимым усилием взмыл выше, к открытому небу, туда, где можно будет перевести дух. Крылья неприятно ломило от невежливого обращения и усталости, но филин был счастлив отделаться малой кровью.
А перья отрастут.

Отредактировано Antonin Dolohov (2026-03-17 21:43:40)

[newDiceMulti=1d6:0:]

Если днём Запретный лес пребывает в ленивой и унылой дрёме, то по-настоящему оживает он лишь с наступлением темноты — летящая по привычному пути Винга знает это наверняка. Если при солнечном свете обитатели Запретного леса прячутся в своих мрачных норах и гнёздах, то с приходом ночи выползают наружу, превращая пугающе тихую и обманчиво безобидную махину в неутомимое и ненасытное чудовище, коварное и очень непредсказуемое. И это чудовище, простирающееся под совой, во все стороны, куда хватает совиных глаз, а их хватает далеко, как туша огромного мохнатого зверя, дышит, сопит, шуршит, хрустит, шелестит, копошится, трещит, щелкает, клацает, живёт множеством существ, что только что проснулись и готовы плодотворно бодрствовать, начав с приёма пищи.

Поэтому Винга летит над самым лесом, но держится от кишащей охотящимися тварями глубины на порядочной дистанции, где легко скрыться среди крон и откуда отличный обзор на небо. Она не на охоте и не выискивает добычу, и ей не нужно искать ветку или щедрый лиственный полог, чтобы схорониться в выжидательном наблюдении — она на доставке и её задача передать послание с минимальными рисками для посылки. На этом поприще её стихия, её территория — не земля, а воздух, где ей благоволит и направление ветра, и отсутствие препятствий, ведь отсюда проще приметить надвигающуюся опасность, чем в лесной чаще.

Это доверие к обстановке и самоуверенность, которую породил в ней проторенный маршрут, подводит сову, ведь преграда и угроза появляются не с неба, постепенно и с возможностью подготовиться, а внезапно вырываясь из лесного полотна мощной грандиозной фигурой. Такой же крылатой, такой же хищной, как и сама Винга, хотя несравнимо более крупной и оттого ошибочно воспринимающей её не как равную, а как добычу. Винге негода пестовать уязвлённую совиную гордость и выяснять отношения с дерзким гиппогрифом, который счёл её каким-то жалким неспособным на противостояние травоядным птенцом. На её крылья возложена важная ответственная ммиссия, и она намерена довести начатое до конца.

Сверкающее сталью оперение гиппогрифа опасно свистит совсем рядом, а клекочущий клюв блестит, приближаясь в атаке, быстрой и смертоносной. Винга наклоняется и резко уходит из-под линии удара. По прямой у неё шансы не велики, так что она петляет, огибая макушки зигзагами, чтобы не дать гиппогрифу возможности разогнаться. Это утомляет не только её, наваливаясь на крылья усталостью и делая и без того нелёгкую ношу на лапке ещё тяжелее, но и её преследователя. Винга не сдаётся, и, наконец, гиппогриф отстаёт, либо потеряв к ней интерес, либо переключившись на кого-то ещё. Только убедившись, что погони больше нет, сова удовлетворённо ухает и позволяет себе замедлиться, чтобы перевести дух, и продолжить полет на комфортной скорости.

Отредактировано Marlene McKinnon (2026-03-18 05:35:05)

Подпись автора

Воздух здесь был другим: холодным, тонким и прозрачным. Он не пах лесом — ни гнилью, ни сыростью, ни страхом. Он пах пустотой и свободой. И это было... страшно.
Висп покосился вниз и тут же пожалел об этом.
Внизу расстилалась равнина. Огромная, плоская, открытая со всех сторон. Ни тебе густой кроны, чтобы спрятаться, ни дупла, чтобы нырнуть, ни единого местечка, чтобы затеряться. Только вереск, река, чёрные пятна озёр и длинные тени, которые тянулись от каждого камня, от каждого холмика, от каждой кочки.
Луна то пряталась за редкими облаками, то выглядывала снова, и тогда равнина вспыхивала серебром, становясь видимой до самого горизонта.
«Ушки» Виспа нервно дёрнулись, прислушиваясь к тишине, а тишина здесь была особенная: густая, плотная, звонкая. Такая, в которой каждый взмах крыльев звучит как удар грома. Висп попробовал махать тише — не получилось. Он вообще не умел махать тише — только быстро и суетливо, и сейчас этот звук разносился над равниной, наверное, на мили во все стороны!
Внизу, у подножия одного из холмов, что-то мелькнуло. Или не мелькнуло. Висп на мгновение зажмурился и решил, что не видел ничего.
Снизу, с равнины, донёсся едва слышный звук. Или не донёсся. Или показалось.
Холмы внизу были тёмными, молчаливыми и равнодушными. И Виспу вдруг отчаянно захотелось оказаться маленьким камнем среди других камней. Или кочкой вереска. Или вообще не быть — просто исчезнуть и появиться там, куда летишь, без этого ужасного открытого пространства посередине.
Но он же маленький. Маленький и, хочется верить, что незаметный.

[newDiceMulti=1d10:0:Лечу и щепотку удачи хочу!]

Густые заросли деревьев постепенно расступались, мрак уступал свету. А все угрозы, прячущиеся в тенях, оставались там, позади. Бурбон ещё некоторое время оглядывался, проверяя, не следит ли за ним какой-нибудь опасный хищник, но виновником шумного шелеста был только ветер.
Он погрузился в обманчивое ощущение спокойствия, когда вынырнул из-под кроны деревьев под открытое небо.
Холодный воздух утихомиривал жар пережитого страха. Тишина была такой всепоглощающей, что он слышал лишь собственное сердце. Оно постепенно успокаивалось, переставало отбивать безумный ритм.
Он мог расправить крылья спокойно, без опаски снова повредить их. Рана пульсировала жаром, отзывалась колкой болью, но холодный воздух действовал на неё как лекарство.
Он вновь обретал уверенность, выровнял полёт, но всё ещё опасался подниматься слишком высоко.
Равнина была не менее опасной, чем лес. Здесь каждый был как на ладони — но и враг не смог бы скрыться из виду. Невозможно спрятаться, зато достаточно пространства для манёвра.
Бурбон следил за проносившимися в небе другими совами, и от этого становилось спокойнее. Всё же он не один.
Иллюзия безопасности.

[newDiceMulti=1d10:0:]

Подпись автора

It's "where is my money", not levioSA!

Запретный лес кажется монолитным и бескрайним, но заканчивается он так же внезапно, как начинался, стеной, резко обрывающейся и перетекающей в глубокую чашеобразную долину, залитую лунным светом. Луна то появляется, то пропадает, исчезая за слоями бегущих облаков или проливаясь на пустошь серебристыми водопадами. Дол тянется чередой озёр и холмов, которые с обеих сторон обнимают глыбы высокого горного перевала, делающие пространство между ними угрожающе огромным и пустым. Даже воздух тут воспринимается иначе, не придавленный плотно к земле, не скованный никакими преградами, разреженный до прозрачности. И тишина вокруг такая кромешная, что любое лишнее движение непременно оборачивается звуком. Тонким свистом и шелестом перьев на крыльях и хвосте. Кажется, даже сердце в крохотной птичьей грудке трепещет так, что его нельзя не услышать. Даже в планировании у столь бесшумной и осторожной совы, как Винга. Это немного нервирует — она не привыкла, чтобы её замечали, тем более из-за громкости. Ночь стелется внизу обманчиво безмятежная и порождает в совином брюшке, не защищённом верхушками деревьев, беспокойство. Надёжнее всего, когда хоть какая-то из твоих сторон прикрыта и можно не ожидать хоть откуда-то нападения. Здесь же местность слишком открыта и коварна, и может поджидать что угодно, а ещё слишком много света. И что чёрная поверхность водоёмов внизу, что беленького совиного тельца в вышине вспыхивают словно сигнальным, привлекающим внимание огоньком. Скорость не самая сильная её сторона, но, ведомая инстинктом самосохранения, Винга ускоряется, чтобы проскочить тревожный участок быстрее, насторожено сканируя область с воздуха.

[newDiceMulti=1d10:0:]

Подпись автора