Вода оказалась холоднее, чем он ожидал.
Это была первая мысль, а может, вообще единственная, которая успела сформироваться в голове Альбуса, пока его тело пробивало слой озёрной глади, а мир переворачивался с ног на голову. В уши хлынуло, заложило, заглушило всё: и треск только что рванувшего заклинания, и собственный вскрик. Нос защипало, а лёгкие сжались, требуя воздуха.
Палочка была на месте — пальцы сжимали её мёртвой хваткой, и это успокаивало.
Оттолкнувшись внутри толщи воды, волшебник вынырнул с хриплым вдохом и закашлялся. Солнце ударило в глаза, на секунду его ослепив. Дно под ногами не чувствовалось.
— Геллерт?
Голос сорвался, прозвучал сипло и слабо. Альбус протёр глаза, оглядываясь. Поверхность расходилась широкими кругами, и в трёх ярдах справа он успел заметить тёмную макушку, которая тут же скрылась под водой.
Сердце пропустило удар.
— Геллерт!
Альбус рванул туда, нырнув почти без вдоха, и под водой нащупал чужое плечо. Рука была напряжена — значит, волшебник в сознании. Он ухватился за ткань рубашки, дёрнул вверх, и они вместе вынырнули на поверхность.
Сдавленно кашлянув в унисон и отфыркиваясь от воды, Альбус осмотрелся по сторонам. Берег был ярдах в десяти от них.
— Держишься?
И убедившись, что тонуть на его глазах иностранец не собирается, погреб в сторону берега.
Плыть в одежде оказалось неудобно. Рубашка облепила тело, а ботинки, по ощущениям, превратились в гири. Наконец ноги коснулись дна — илистого, скользкого, но твёрдого. Альбус встал и протянул Геллерту руку, помогая выдернуться ему из водного небытия, и они вместе, спотыкаясь, выбрались на берег.
Рухнув на колени и опираясь на руки, Альбус несколько секунд просто дышал. Резко, глубоко, с хрипом. Лёгкие горели, в горле стоял привкус озёрной воды. Палочка всё ещё была зажата в кулаке правой руки.
— Как ты? — спросил он, поворачивая голову.
Геллерт сидел в двух шагах, мокрый и взъерошенный. И почему-то этот вид — растрёпанный и такой ненастоящий для человека, который всегда казался ему неуязвимым — ударил сильнее, чем холодная вода. Альбус смотрел на него, на их мокрую одежду, на озеро, над которым только что бушевала их магия, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, неудержимое.
— Мы идиоты, — выдохнул он.
И смех вырвался из него неожиданно: хриплый и неуместный. Альбус откинулся назад, падая на спину, и посмотрел с прищуром в высокое июльское небо.
— Не стоило смешивать без расчёта, — сказал он наконец, когда дыхание выровнялось. — Я должен был догадаться. Твоя магия слишком… плотная. Моя — текучая. И вместе они дали не сложение, а умножение.

Слушал друга Альбус не перебивая. Геллерт чертил на мокром песке схему, и каждая линия ложилась с той самой пугающей уверенностью, которая была в нём с первой минуты их знакомства.
«Вплетение», — слово повисло в воздухе, и Альбус чувствовал, как оно отзывается в нём чем-то правильным. Не тем наивным «давай попробуем ещё раз», которое подвело их к случившемуся взрыву и окунуло в озеро, а чем-то глубже, вывереннее.
— Вплетение, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. — Не два потока, направленные в одну точку, а один внутри другого.
Стянув сперва один промокший сапог, а потом другой, Альбус сел, поджав ноги по-турецки, и взял палочку. Та ощущалась в ладони тёплой и отозвалась на прикосновение знакомой вибрацией. Волшебник провёл ей над песком, стирая часть схемы Геллерта и добавляя свою.
— Проблема была не только в векторе. Мы замыкали контур на себе, — он провёл линию, замыкающую круг. — Твоя магия искала центр, моя заполняла пространство, а когда им стало тесно, они рванули туда, где было сопротивление. То есть в нас.
Он замолчал на секунду, собирая мысль, которая только начала оформляться.
— Если мы хотим создать источник — не заклинание, а именно источник, который может самовосполняться, — нам нужен не просто контур, а спираль.
И Альбус начертил на песке разомкнутую спираль, уходящую внутрь.
— Твоя магия даёт импульс, плотное ядро. Моя — оболочку, которая не сдерживает, а направляет. Но если мы замкнём это на спираль, то энергия не будет искать выхода через нас или любой другой объект. Она будет циркулировать по спирали, подпитывая сама себя.
Задумчиво почесав подбородок, Альбус поднял на Геллерта взгляд:
— Ты говоришь о пропорции три к одному в пользу моей текучести в момент инициации. Но я думаю, что начинать нужно с твоей плотности. Сначала ядро — магия, сжатая до предела. А потом оболочка — слоями, как луковица. Каждый слой будет удерживать предыдущий, но при этом пропускать через себя импульс, не давая ему… — Альбус запнулся, подбирая нужное слово, а потом щелкнул пальцами, когда нашел его, — детонировать.
И провёл палочкой над песком, чтобы линии, которые он только что начертил, засветились серебром, складываясь в объёмную схему — сечение сферы с пульсирующим центром.
— Если нам удастся подобрать ритм, то такой источник сможет не только отдавать энергию, но и восстанавливать её из окружающего пространства. Не высасывая, нет, — сразу вставил юноша ремарку, вспомнив теории, которые так и не решился показать ни одному профессору в Хогвартсе. — А резонируя с ним. Как камертон, который заставляет звучать струны вокруг, не теряя собственного звука. Проблема в том, что для этого нам нужно синхронизироваться так, чтобы наши магии не просто не мешали друг другу, а работали как… — он запнулся, подбирая слово, — …как разные голоса в одной мелодии. Которые не соперничают и не заглушают друг друга, а дополняют.
И вот это было уже задачей посложнее.
Альбус откинулся назад, опираясь на руки, и улыбнулся — сложные задачи ему всегда нравились. Он посмотрел на озеро, где вода уже успокоилась, скрыв все следы их неудачи.
— В Хогвартсе нас учили, что магия — это контроль. Что любое заклинание должно быть выверено до последнего движения. Но то, что мы пытаемся сделать, не укладывается в эти рамки. Это не просто заклинание, основанное на стандартной конструкции. Это что-то… почти живое.

Слушая Геллерта, Альбус чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое, не имеющее отношения к солнцу, которое уже клонилось к закату и золотило поверхность озера.
«Спираль», «ядро и оболочка», «живое целое, которое будет расти вместе с нами» — Геллерт подхватывал его мысли, развивал их, строил на их основе конструкции, которые сам Альбус только начал угадывать. И это было… Он даже не знал, как это назвать. В Хогвартсе, когда он делился своими идеями с однокурсниками, они смотрели на него с непониманием или, что хуже, с восхищением, которое ничего не давало. Профессора хвалили, но редко шли дальше. И никто его не дополнял.
В отличие от Геллерта. Который не соглашался механически, не спорил ради спора — он брал мысль и делал её больше, объёмнее, ощутимее. И когда тот сказал: «Моя "плотность" — это кровь и мышцы, твоя "текучесть" — это вены и нервы», Альбус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от воды, которая всё ещё напоминала о себе в промокшей одежде, а от точности этого образа. Геллерт видел ту же картину, что и он. Или даже более чёткую.
— Да, — тихо выдохнул Альбус, когда Геллерт замолчал. — Именно так.
Он отвёл взгляд от озера и посмотрел на собеседника. Тот лежал на песке, раскинув руки, и солнечный свет играл на ещё влажных волосах, делая их почти золотыми. Сейчас, в этой расслабленной позе, в нём не было той хищной, сжатой пружины, которая особенно ярко чувствовалась в день знакомства. И Альбус вдруг подумал, что, наверное, только он видит Геллерта таким. Без маски. Без театральной надменности, которой тот постоянно прикрывался, как щитом.
— Скучно? — переспросил Альбус, возвращаясь к вопросу, который Геллерт задал почти небрежно, но в котором чувствовалось что-то большее. — Конечно, было скучно.
Облокотившись локтями о свои колени и ссутулив плечи, юноша усмехнулся, вспоминая.
— Обычную программу я осваивал быстрее сверстников и легко шел дальше. Часто приходилось выпрашивать у профессоров дополнительные задания, рыться в запретной секции библиотеки, писать письма исследователям, о которых узнавал из журналов. Некоторые отвечали, — он пожал плечами. — Не все, конечно, воспринимали всерьёз мальчишку, который рассуждает о трансфигурации на уровне, который они ожидают от мастера. Но со временем это изменилось.
Проведя пальцами по палочке, юноша вспоминал первые, неуверенные ещё письма, которые отправлял с совой в разные концы света. Как боялся, что его высмеют. Как потом, когда пришёл первый серьёзный ответ от алхимика из Льежа, он три дня ходил с таким чувством, будто выиграл все турниры мира. Николас Фламель был первым, кто воспринял Альбуса всерьез, и это без лишних прикрас окрылило его.
— Были профессора, которые пытались занять меня. Давали сложные работы, подкидывали темы, о которых в обычной программе не говорили. Но даже это… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — это было в рамках. Всегда в рамках. Сделай то, выучи это, докажи, что ты понял то, что тебе объяснили. А мне хотелось… дальше. Глубже. Туда, где нет готовых ответов.
Альбус посмотрел на искристую модель спирали, так и парящую в воздухе над песком.
— В Хогвартсе я был самым умным, — сказал он, и в голосе его не было хвастовства — только констатация. — И это было… одиноко. Потому что, когда ты лучший, тебе не с кем сравнить свои успехи и достижения. Не с кем спорить. Не от кого услышать: «А что, если попробовать иначе?»
И когда волшебник вновь перевёл взгляд на Геллерта, то позволил себе улыбнуться — открыто и искренне, без той привычной насмешливости, которой прикрывался годами.
— Я не думал, что встречу кого-то, кто будет мыслить… так же. Или хотя бы так, что это будет интересно.
И он неловко замолчал, чувствуя, что сказал больше, чем планировал. Но отступать не хотелось. Геллерт спросил, и Альбус вдруг понял, что хочет ответить честно. Не как на дуэли, где каждый жест был вызовом. А просто — как есть.
— И знаешь, что самое странное? — Альбус откинулся назад, подражая Геллерту, и уставился в небо, которое уже начинало розоветь. — Даже когда было скучно в школе, я всё равно не хотел возвращаться домой.
Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Альбус почувствовал, как внутри что-то сжалось — привычное, давнее, то, что он никогда не произносил вслух. Он ждал, что сейчас пожалеет, что сейчас начнёт оправдываться, сглаживать, объяснять, что имел в виду совсем не то…
Но Геллерт молчал и не спешил с выводами. И в этой тишине не было осуждения. Не было вопроса «почему?», который требовал бы объяснений. Просто тишина, в которой можно было сказать больше или не говорить ничего.
И глядя на легкие перистые облака, Альбус чувствовал, как тяжесть, которую он носил в себе так долго, что перестал её замечать, начинает понемногу отпускать.
— Дома всегда было хуже, — сказал он тихо. — Не потому, что тут что-то было плохо. Просто… я тут был не собой. Или собой, но таким, который никому не нужен. А в школе я хотя бы мог… — он запнулся, подбирая верное слово, — …существовать.
Он повернул голову к Геллерту. Тот лежал рядом, и их разделяло всего несколько футов мокрого песка.
— А сейчас, — Альбус не договорил. Он не знал, как закончить эту фразу. «Сейчас я чувствую себя живым»? «Сейчас я впервые за долгое время не хочу никуда убегать»? «Сейчас есть ты»?
Вместо этого он просто улыбнулся — чуть виновато, чуть неуверенно, совсем не так, как улыбался профессорам или однокурсникам. По-настоящему.
— Сейчас всё по-другому.
И с какой-то отчаянной робостью тихо спросил:
— Понимаешь?

Тишина между ними стала тяжёлой — но не той неловкой или неподъемной тишиной, когда не знаешь, что сказать, а той, которая бывает, когда слова уже не нужны. Геллерт повернул голову, и их взгляды встретились.
Короткий кивок.
И всего одно слово. Но в нём было столько всего, что Альбус на мгновение забыл, как дышать. Он ждал чего угодно — снисходительной усмешки, вопроса, даже молчания, которое можно было бы истолковать как угодно. Но не этого. Не того, как Геллерт смотрит на него — не сверху вниз, не оценивающе, а так, будто видит что-то, что никто никогда не видел. Будто смотрит в самую глубь, туда, куда Альбус сам боялся заглядывать.
«Одиночество в толпе — это самое изощренное одиночество», — и юноша почувствовал, как что-то застревает в горле. Он хотел сказать что-то в ответ, но слова не шли. Только эти — чужие, но такие свои — отдавались где-то в груди, в том месте, которое он привык не замечать. Геллерт говорил о пустоте, о тишине, о том, как учишься жить, когда вокруг никого, кто понял бы. И Альбус слушал и чувствовал, как эта пустота, которую он носил в себе столько лет, вдруг перестаёт быть его личной.
И просто перестаёт быть, потому что её вытесняет что-то новое, пока что плохо ему знакомое, но совершенно точно удивительное. Непохожее ни на что, что случалось с ним ранее.
Он не знал, что можно вот так — просто лежать на песке, смотреть на розовеющее, а затем алеющее небо и слышать, как кто-то другой описывает твою собственную жизнь. Как будто Геллерт прожил её рядом с ним.
«Мой "дом" закончился в тот день, когда я понял, что вижу мир иначе», — Альбус закрыл глаза и перед внутренним взором встала Годрикова Впадина — не та, где они встретились, а та, из которой он хотел сбежать всё своё детство. Комната, где Ариана шептала что-то за стеной. Молчание матери, которая смотрела сквозь него, когда он рассказывал о своих планах. Отец, которого он уже почти не помнил, но чья тень лежала на всей их жизни.
Он любил их. Он любил Ариану, которая была ласковой и испуганной в те редкие минуты, когда отчуждённость отпускала её. Он любил мать, которая делала всё, что могла, чтобы защитить их. Но любовь эта была тяжёлой, как камень на шее. И сейчас, лежа на берегу, мокрый и уставший, Альбус впервые позволил себе признать то, что прятал глубоко внутри: он не хотел этой ноши.
Кендра выбрала для них эту жизнь. Кендра решила скрывать Ариану, переехать, изолировать их от всего мира. Она делала это из любви — Альбус понимал, — но она не спросила их. Она не спросила, готов ли он, тогдашний десятилетний мальчишка, который только начинал мечтать о своём будущем, нести этот груз до конца её дней. А теперь и после.
И сейчас, когда матери не стало, этот груз лёг на его плечи целиком. И он не знал, как его нести. Он не умел успокаивать Ариану так, как это делал Аберфорт. Он не умел просто быть рядом — он хотел исследовать, изучать, решать, исправлять, находить ответы. Но здесь не было ответов — только долг. Только чувство вины, которое нарастало с каждым днём, потому что он не хотел всего этого. Потому что в глубине души он мечтал оказаться там, где нет ни сестры, ни брата, ни этого дома, где всё напоминает о том, что он не справляется с возложенными на него обязательствами.
Альбус открыл глаза. Геллерт смотрел на него, и в его разноцветных глазах не было жалости. Не было и снисходительного сочувствия, от которого тоже захотелось бы бежать. Было что-то другое. Понимание, возможно? То самое, которое не требует объяснений.
— Мой дом, — сказал Альбус тихо, и голос его звучал ровно, но в нём слышалось что-то, чего он никогда не позволял себе, — он… не просто место. Он — обязательство. Клетка, которую сперва воздвигла мать, и которую я сам себе построил с её смертью, потому что кто-то должен. И потому что я не знал, как иначе.
Он замолчал, чувствуя, как слова выходят тяжело и мучительно от того, что он носил в себе их так долго, что они срослись с рёбрами.
— Моя мать… она сделала выбор. За всех нас. А теперь её нет, а выбор остался. И я не знаю, как с этим жить. Как быть тем, кем нужно, когда внутри — совсем другое. Когда я хочу… — он запнулся, не решаясь договорить.
«Когда я хочу быть здесь. С тобой. Когда я впервые за долгое время чувствую, что дышу».
Он не сказал этого. Только тряхнул головой, словно желая избавиться от всех этих мыслей, и вновь обернулся к Геллерту, и позволил себе улыбку — не виноватую, не насмешливую, а ту, которая была только для этого момента.
— А ты? — спросил он, меняя тему, но не резко, а мягко, как поворачивают страницу, зная, что самое важное уже сказано. — Ты говорил о доме, который кончился. А что дальше? О чём ты мечтаешь?
Он помолчал секунду, чувствуя, как вечерний воздух становится прохладнее, как песок под спиной остывает.
— Есть что-то, что кажется несбыточным? — спросил Альбус, и в голосе его прозвучало то самое жадное любопытство, которое проснулось в нём в день знакомства. — Не то, что можно получить, если очень захотеть. А то, что… кажется невозможным. Даже для нас.

Каждое слово Геллерта затрагивало какую-то струну в душе, которую он сам долгое время не решался трогать.
И снова думал о матери. О том, как она стояла на пороге их дома в Годриковой Впадине, пряча Ариану от всего мира. Как она выбирала тишину вместо сторонней помощи, изоляцию вместо доверия. Она делала это из любви — Альбус не сомневался. Но как много вещей, которые делаются из любви, в действительности по прошествии времени оборачиваются добром? И сейчас, столько лет спустя и пережив похороны Кендры, слушая слова Геллерта, он остро, почти физически чувствовал, чем именно этот выбор лёг на каждого из них.
На Ариану, запертую в четырёх стенах. На Аберфорта, который научился быть рядом так, как Альбус никогда не умел. И на него самого.
В горле возник ком, который оказалось трудно проглотить. Но не от обиды на мать — обида эта была слишком старой и глубоко въевшейся под кожу, чтобы так просто выйти наружу. А оттого, что Геллерт назвал это вслух несправедливостью. Не героическим долгом старшего брата, не святой обязанностью, которой его учили гордиться. А несправедливостью.
— Я никогда не думал об этом так, — отозвался он тихо, и голос его прозвучал хрипло. — Как о несправедливости. Скорее думал как о том, что должен. Что кто-то должен. И если не я, то кто?
И Альбус замолчал, прокручивая эти слова внутри. И чем дольше он их держал, тем тяжелее становилось на душе. Потому что понял: до смерти матери он никогда не спрашивал себя, хочет ли он этого. Он просто принял это — как принимал всё, что давала ему жизнь после того дня, когда отца забрали в Азкабан, а Кендра закрыла дверь перед внешним миром. Принял ещё более безоговорочно, чем Закон элементарных трансфигураций — его он пытался проверить на прочность и незыблемость, а материнской выбор — нет.
Поэтому, когда Геллерт заговорил о мечтах, Альбус с облегчением ухватился за смену темы. Но слова, которые он услышал, заставили его замереть.
Сев и облокотившись о собственные колени, юноша посмотрел на друга — на его профиль, освещённый последними отблесками заката, и в удивительные глаза, которые сейчас казались ярче обычного. И думал о том, как неделю назад он стоял на поляне и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете, а сейчас сидел здесь, на остывающем песке, и понимал, что этот человек напротив говорит о нём. О них обоих.
И это было так… странно. И удивительно. И не совсем понятно. Но совершенно точно ощущалось как что-то правильное. Словно он нашел недостающую деталь пазла, которой ему долгое время отчаянно не хватало, чтобы завершить, наконец, узор и увидеть всю картину.
И когда Геллерт засмеялся, вспоминая их первую встречу, Альбус тоже усмехнулся. «Фокусы» — да, пожалуй, это было именно так. Тогда он просто развлекал детей, потому что это было легче, чем возвращаться домой. А ведь мог пройти мимо, мог не встревать в тот детский спор, и тогда бы и встреча, и знакомство с Геллертом не случились.
— Если ты пойдёшь в бродячие фокусники, — произнес Альбус с улыбкой, склонив голову к своему плечу, — я, наверное, пойду с тобой. Хотя бы для того, чтобы твои фокусы не взрывались так часто.
Но улыбка быстро сошла, потому что Геллерт задал ожидаемый встречный вопрос.
Альбус молчал, глядя в небо, где уже проступили первые яркие звёзды, и думал. О том, что он никогда о подобном не думал, не спрашивал это у самого себя. Не в том смысле, в котором это сделал Геллерт. Он мечтал о путешествиях, о встречах с величайшими умами, о том, чтобы прочитать все книги, которые только существовали. Но всё это было… достижимо. Просто нужно было время, деньги, свобода. А вот чтобы это стало несбыточным — нужно было что-то другое. Что-то, чего он боялся даже представить.
— Я не знаю, — признался он наконец. — Я больше думал о том, что пока просто недостижимо. Для чего нужно подождать, подготовиться, найти способ. А потом… — он запнулся, чувствуя, как в горле снова встаёт ком, — потом случилось то, что случилось. И я вовсе перестал думать о том, что хочу, заменяя это тем, что должен.
Проведя ладонью по песку, Альбус стёр остатки формул, спираль над которыми уже почти исчезла.
— Если честно, я не знаю, что для меня несбыточное. Может быть… — он помолчал, собираясь с мыслями, — может быть, создать что-то, что изменит наш мир. Не просто заклинание или артефакт, а… что-то большее. Что-то, что сможет… — Альбус вновь запнулся, подбирая слово, — …исцелять. Не только раны, а саму жизнь.
И замолчал, чувствуя, как эти слова звучат слишком громко, сложно и, чего скрывать, пафосно. Но отступать не хотелось.
— Я хочу раздвинуть границы, — сказал он проще. — Понять, где они на самом деле проходят. Или… может быть, доказать, что их нет. Вообще. Что магия — это не набор правил, которые кто-то написал до нас, а что-то живое. Что может расти и меняться. И что нет ничего такого, что было бы невозможно для того, кто действительно этого хочет. Но ты спросил о несбыточном, — продолжил Альбус тише. — Наверное, самое несбыточное для меня сейчас — это поверить, что я имею право на свою жизнь. Не ту, которую мне оставили, а ту, которую я выберу сам.
Он замолчал, чувствуя, как тяжесть, которая давила на него так долго, сдвинулась. Не исчезла — нет, она была слишком большой, чтобы исчезнуть за один разговор, но именно сдвинулась. И это уже было что-то.

Каждое слово Геллерта врезалось в Альбуса, как удар. Но удар не врага — это было бы легче. А как того, кто видит тебя насквозь и отказывается играть в твою игру.
Очень многому Альбус хотел возразить. Хотел сказать, что Геллерт не понимает, что он не знает всей истории, что Ариана — это не просто «болезная тётушка», заботу и уход за которой можно доверить чужому человеку, что он не может, не имеет права просто взять и уйти, потому что если он уйдёт, то…
Но слова застревали в горле.
Потому что Геллерт был прав. Не во всём — он не знал всей истории и всей тяжести, не знал, что случилось с Арианой, не знал, что её магия — не каприз, а рана, которая никогда не заживёт. Но он был прав в главном.
И когда руки Геллерта легли на его плечи, Альбус почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Не от силы — прикосновение было твёрдым, но не грубым, — а от того, что он вдруг осознал: его никто не держал вот так — крепко, уверенно, словно говоря: «Я здесь. Ты не один» — очень давно. Может быть, никогда.
А потом ладони переместились на его лицо. Пальцы Геллерта — тонкие, прохладные — легли на скулы, и Альбус почувствовал, как они чуть дрожат. Или это была его собственная внутренняя дрожь? Он уже не разбирал. Только смотрел в разноцветные глаза, которые сейчас были совсем близко, и видел в них не жалость — жалость он бы не вынес, — а понимание, которое не требует слов. И ещё что-то. Что-то, от чего перехватывало дыхание.
Альбус закрыл глаза. Перед внутренним взором встала Годрикова Впадина. Дом, в котором он вырос. Мать, которая умирала от стыда и страха, но никогда не просила помощи. Отец, чьё имя они давно не произносили вслух. И Ариана — запертая, сломленная, но всё ещё любимая.
Он никогда не говорил об этом вслух. Никому. Не потому, что не доверял — просто не было никого, кто бы понял. Аберфорт был слишком близко, слишком внутри этой боли, чтобы говорить с ним об этом. А больше и не с кем было.
Потому что родственников у них не осталось.
Альбус помнил это с детства. Когда отец женился на Кендре — полукровке, чья магия не была «чистой» по меркам семьи Персиваля, — те отвернулись от него. Полностью. Без права на возвращение. А по линии матери… Мать рано потеряла родителей, и больше никого не было. Ни тётушек, ни дядюшек, ни кузенов, к которым можно было бы обратиться за помощью, когда случилась беда. Только они. Только этот маленький, замкнутый мир из четырёх человек, который после смерти отца и матери сжался до трёх.
И теперь Альбус чувствовал эту тяжесть — полную, абсолютную. Ему не к кому было пойти. Не у кого было попросить помощи. Он был старшим, и он должен был стать тем, кто держит всё вместе, потому что если он отпустит, то некому будет подхватить.
Но Геллерт говорил другое. Геллерт говорил, что он не должен нести это один. Что если он сломается, то не сможет помочь никому. Что забота — это не обязательно тюрьма, что есть другие способы.
Когда Альбус открыл глаза, Геллерт уже отпустил его, поднялся, давая пространство, и теперь стоял в двух шагах, глядя на озеро. Его поза была расслабленной, но Альбус чувствовал, что он ждёт. Ждёт ответа, спора, может быть, даже гнева. Чего угодно.
— У нас никого нет, — отозвался Альбус тихо, и голос его звучал ровно, но в нём слышалась та самая тяжесть, которую он носил в себе так долго. — У меня никого нет, кроме Аберфорта и Арианы. Брат хотел бросить школу, чтобы остаться дома и заботиться об Ари, но я запретил ему. Всего три года до выпуска — это ведь такая ерунда.
Опустив взгляд, Альбус посмотрел на свои руки и на палочку, которую всё ещё сжимал в пальцах.
— Ты говоришь, что я не должен нести это один, но я не знаю, как по-другому. Я не знаю, как попросить о помощи. Я не знаю, как доверить кому-то то, что мы прятали столько лет. И я не знаю, — его голос дрогнул, — как оставить их. Даже если я буду рядом, но по-другому. Даже если я найду способ… Я не знаю, как перестать чувствовать, что если я сделаю шаг в сторону, всё рухнет.
Он замолчал, чувствуя, как горло сжимается. А потом он поднял голову и посмотрел на Геллерта. Тот стоял, полуобернувшись, и в его глазах не было осуждения. Только внимательное, осязаемое присутствие.
— Я пока не знаю, как всё это решить, — сказал Альбус, и в голосе его появилось что-то новое. Что-то, чего не было ещё несколько минут назад. — Но я знаю, что… Я хочу, чтобы ты с ними познакомился. Когда-нибудь.
Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Но он не пожалел.
— И увидев Арину, ты… Всё поймешь. Я уверен, что поймешь.
И Альбус почувствовал что-то, чего он сам в себе не узнавал: доверие и надежду. И ещё — робкую, неуверенную, но всё же веру в то, что этот странный, яркий, опасный человек, который появился в его жизни всего неделю назад, действительно может понять. Не осудить и не испугаться, а понять и принять то, что прятали в его семье долгие годы.