Барти появился из темноты лестницы — босой, в расстегнутой рубашке, с мокрыми после душа волосами, которые он даже не удосужился пригладить. Он замер на мгновение, привыкая к полумраку, потом увидел Эвана, узнал, усмехнулся и бесшумно прошлепал к креслу.

— О, — только и сказал он, плюхаясь в соседнее кресло и забирая со стола второй стакан, — Ты снова тут.

Он плеснул себе огневиски, понюхал, скривился как кот, который нашел что-то несъедобное, но отхлебнул. Закашлялся, выдохнул, потряс головой.

— Фу. Как ты это вообще пьешь?

Он не спрашивал, что случилось. Просто смотрел, как Эван сидит, уставившись в огонь, и молчал. Барти вообще умел молчать, когда надо. Он пил огневиски маленькими глотками, морщась после каждого, и ждал.

Когда Эван заговорил про Хогвартс, про выбор, про время, про то, как за стенами всё уже решено. Барти слушал не перебивая. Сидел, поджав босые ноги под себя, обхватив колени одной рукой, и смотрел на старшего друга, но в его взгляде не было почтительности. Только внимательность.

Эван замолчал и поднял стакан. Барти смотрел на него ещё пару секунд, потом хмыкнул коротко, едко.

— Ты такой пафосный, когда пьяный, — он поднял свой стакан, чокнулся и отхлебнул.

Он отставил стакан и потянулся к бутылке, чтобы долить себе ещё — явно больше, чем стоило.

— Ты говоришь, что время утекает,— Барти вдруг стал серьёзным, повернул голову и посмотрел на Эвана в упор, — Так выбирай сейчас. Не завтра. Не когда-нибудь потом, а сейчас. А если не знаешь как, то просто скажи им нет. Или пошли вы все. Или я за тебя скажу.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. И опять уставился на огонь.

— Только не говори, что я слишком молод для этих разговоров. Я, может, и молодой, но слушать умею. И вижу, что тебя что-то грызёт. Ты не просто так сидишь тут каждый вечер с этой гадостью, — он кивнул на бутылку, — Я не знаю, что там у тебя в голове, но я здесь. Если надо — просто молчать. Если надо — скажу какую-нибудь чушь, лишь бы ты отвлекся.

Он замолчал, подтянул колени к подбородку и посмотрел на Эвана. В серых глазах мелькнула та самая тяжесть, которую он пытался спрятать за колкостями, и тут же исчезла.

— Давай, рассказывай. Или не рассказывай. Я всё равно никуда не уйду, пока не допью эту дрянь, а это надолго.

Он откинулся на спинку кресла, вытянул ноги к камину и сделал ещё один глоток и на этот раз не поморщился.

Барти некоторое время молчал. Слышно было только его дыхание и потрескивание углей в камине. Потом он коротко фыркнул — не то смешок, не то кашель — и откинулся в кресле, закинув руки за голову.

— Глупое, значит. Ну ладно.

Он замолчал на пару секунд, собираясь с мыслями, потом начал не торопясь, растягивая слова, на ходу придумывая какую-нибудь нелепую историю.

— Ты знаешь тот старый коридор на четвёртом этаже, где всегда сквозняк и висит портрет какой-то толстой ведьмы с чайником? Там ещё плитка шатается у окна. Так вот: в прошлый вторник я решил, что проверю одну теорию. Я прочитал в старой книге, что если трижды стукнуть по той плите пяткой в полночь и прошептать имя своего прапрадеда, то откроется тайный проход в кухню. Понимаешь, я решил, что это гениально. Никаких сложных заклинаний, никаких паролей — просто старый школьный секрет, который все забыли.

Барти усмехнулся и покачал головой.

— Я пришёл туда в половине двенадцатого. Взял с собой свечу, хотя у меня есть палочка, но я же читал, что свеча обязательна, иначе магия не сработает. Полчаса я сидел на подоконнике в этом дурацком сквозняке, ждал, пока часы пробьют. И представляешь, пробили. Я встал, трижды стукнул пяткой по плите — раз, два, три — и шепчу имя. И что ты думаешь?

Он сделал театральную паузу и перевёл дыхание.

— Ничего. Абсолютно ничего. Только плита качнулась, и я чуть не сломал себе ногу. А потом из-под неё вылезла какая-то мышь. Обычная серая мышь. Посмотрела на меня с таким презрением, будто я ей весь вечер испортил, и ушла обратно. Но самое смешное — я уже собрался уходить, как эта плита снова скрипнула. Я думал — всё, проход открывается. И да, открывается. Но не в кухню, а прямо в кабинет профессора, который меняет вывески на лестницах. Я провалился прямо к нему под стол, пока он сидел и проверял контрольные. Он даже не вздрогнул, только поднял бровь и говорит: «Мистер Крауч, если вам так нравится мой кабинет, я могу дать вам дополнительное задание, чтобы вы приходили сюда днём». Пришлось сказать, что я искал свою сову.

Барти тихо, почти беззвучно рассмеялся, прикрывая глаза ладонью.

— А ведь я полдня готовился. Выучил имя прапрадеда, хотя оно оказалось таким длинным, что я до сих пор не уверен, что правильно его произнёс. Теперь я думаю, что открылся бы любой проход, если бы я просто сказал «откройся», но нет — мне нужно было всё усложнить.

Он повернул голову к Эвану, посмотрел на его закрытые глаза, и голос стал тише, без напускной бравады.

— И вот ещё что. Когда я уже выбрался из того кабинета и пошёл обратно к лестнице, я увидел ту самую мышь. Она сидела на ступеньке и смотрела на меня. Я поклялся, что она усмехнулась. Мышь, Эван. Она меня высмеяла.

Он замолчал, сделал глоток из стакана, поморщился, но не от огневиски, а от собственного воображения. Мерлин, какую же чушь я только ради него не выдумаю?

— Так что, если тебе кажется, что ты один тут выглядишь идиотом — запомни: я вчера полночи выяснял, куда ведёт тайный проход, и получил в награду мышь с чувством юмора. И профессора, который теперь думает, что у меня крыша поехала.

Он замолчал, уставился в огонь, и после долгой паузы сказал совсем тихо, с той же тёплой заботой:
— Ну что, Розье? Теперь ты улыбаешься? Или мне продолжать? Потому что у меня есть история про то, как я пытался подружиться с рыбой в озере, но это на пять минут, а у нас уже почти утро.

Он протянул руку и легонько коснулся локтя Эвана. Просто чтобы тот знал, что Барти всё ещё здесь.

— Ты только дыши, ладно? И не растворяйся. У нас ещё бутылка не допита, и мышь меня ждёт. Я не могу идти туда один, она меня опять засмеёт.

Барти не ответил сразу. Он сидел, поджав ноги, и смотрел, как огонь догорает. Угли трещали, оседая пеплом, и в этом звуке было что-то уютное, почти живое.

Потом он поднялся. Не спеша. Босые ступни бесшумно ступили на холодный каменный пол, и он подошёл к камину, взял кочергу и пошевелил угли. Огонь вспыхнул ярче на мгновение — и снова затих, уступая ночи.

Он стоял спиной к Эвану, глядя на танцующие языки пламени.

— Я не знал, как тебя вытащить оттуда, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — Из твоей головы, куда ты ушёл. Поэтому я выдумал эту мышь. Просто чтобы ты услышал что-то, что не связано с твоим отцом. С домом. С выбором.

Он положил кочергу обратно и развернулся. В полумраке его лицо казалось старше, чем обычно — наверное, от усталости и тени, которую отбрасывал камин.

— Но знаешь, что я понял сегодня?— он сделал шаг обратно к своему креслу, но не сел, остановился напротив, — Ты думаешь, что у тебя есть время выбирать. А я думаю, что его нет. Ни у тебя, ни у меня. Мы уже внутри, Эван. Просто пока мы здесь, в этом замке, у нас есть иллюзия, что мы можем отсидеться.

Он замолчал и, опустив взгляд, легонько пнул бутылку носком ноги. Та чуть качнулась, но устояла.

— Ты сказал спасибо.За пять минут. А я хочу, чтобы их было больше. Не сегодня — угли догорают, и я, если честно, скоро отключусь от этой гадости. Но завтра. Давай завтра вечером пойдём к озера. Не пить. Просто сидеть. И смотреть, как вода отражает луну. Можно молчать. Можно говорить. Можно придумывать идиотских мышей на ходу. Но ты не будешь один в своей голове. Идёт?

Он подошёл к креслу и сел обратно, вытянув ноги к камину. Взял свой стакан, в котором оставалось на донышке, и поднял — не то чтобы за тост, скорее просто чтобы обозначить жест.

— Это не всё будет хорошо, потому что я не знаю, будет ли. Это просто я буду рядом, пока тебе плохо. А когда станет хорошо — я тоже буду рядом. Просто чтобы напомнить тебе, что ты не один.

Он допил остатки, поставил стакан на пол и, не глядя на Эвана, добавил уже буднично, почти ворчливо:

— А теперь давай спать, потому что у меня завтра трансфигурация, и если я не высплюсь, то превращу свою сову в табуретку. Она мне этого не простит.

И хотя слова были обыденными, в голосе звучала та самая теплота, которую он редко показывал — и которую Эван слышал только по ночам, у камина, когда никто их не видел.