Осенний свет сочился в окна класса Защиты от Тёмных искусств бледным, почти болезненным золотом. Он падал на парты, испещрённые следами бесчисленных чернильниц, на доску, где ещё не стёрли схему разницы между инферналом и зомби (лекция профессора Скамандера была, как всегда, обстоятельной и оттого вдвойне пугающей), и на светлые волосы Дейзи, собранные в небрежный, чуть растрёпанный хвост.
Прозвенел звонок. Студенты седьмого курса, устало переговариваясь, потянулись к выходу. Кто-то вздыхал, кто-то нервно посмеивался, обсуждая практическую часть. Дейзи обычно была в первых рядах тех, кто спешит поскорее покинуть класс, чтобы успеть поболтать с подругами до ужина или обсудить предстоящую тренировку.
Сегодня она не спешила.
Первые недели сентября её жестоко обманули.
Дейзи так надеялась на Хогвартс. На эти старые, надёжные стены, которые пахнут деревом, мелом и тысячей прожитых лет. На гомон Большого зала, на уютную тяжесть сводов подземелий Хаффлпаффа, на привычный ритм занятий и тренировок. Ей казалось: стоит только вернуться, стоит снова оказаться в этой безопасной, выверенной годами реальности — и кошмар отпустит. Растворится в утреннем тумане над Чёрным озером, сотрётся за зубрёжкой и спорами о тактике на квиддичном поле.
Но реальность оказалась не такой сговорчивой.
Возвращение в Хогвартс действительно было похоже на возвращение домой. Тёплым, шумным, с объятиями подруг и постоянным утренним ворчанием Аманды по поводу того, что Дейзи заняла всё зеркало. И в первые дни это работало как обезболивающее. Смех, учёба, планы на новый учебный год, обсуждение обновлённого состава команд других факультетов и собственной стратегии в этом году. Дейзи почти поверила, что всё позади.
Почти.
Потому что стоило только закрыть глаза, как обезболивающее переставало действовать.
Стоило только ночи опуститься на замок, укрывая башни синей мглой, как из темноты выползало оно. Кошмары не были изобретательны. Они просто прокручивали одну и ту же плёнку: огонь, вспарывающий небо, истошные крики, врезающиеся в виски, запах палёной плоти и тот самый, ни с чем не сравнимый, тошнотворный смрад разложения. И руки. Протянутые, цепляющие, слепые в своей неутолимой жажде. Иногда Дейзи снилось, что она не успевает. Что выхода просто нет, а Маркус отпускает её руку и исчезает в толпе мертвецов. Иногда ей снилось, что она остаётся одна.
Она просыпалась рывком, с колотящимся сердцем и криком, застывшим ледяным комом в горле. Не дай Мерлин разбудить соседок. Поэтому она научилась зажимать рот подушкой, вжимаясь в неё лицом, и ждать. Ждать, когда пульс успокоится, когда перестанет трясти, когда тьма за балдахином кровати перестанет казаться живой и враждебной.
Хуже всего было то, что тревога не уходила и днём. Она таилась под кожей, жила тонкой, противной дрожью в пальцах. Выходила наружу внезапно — когда на тренировке бладжер проносился слишком близко, и Дейзи на секунду видела не кожаный снаряд, а искажённое пустотой лицо. Или когда на Защите профессор Скамандер заводил речь об инферналах, и перед глазами снова вставала та ночь. Она ловила себя на том, что постоянно оглядывается. Что в толпе учеников в коридоре ищет не друзей, а возможную угрозу. Что в Большом зале садится спиной к стене.
Это бесило. Это выматывало. И это было невыносимо стыдно — чувствовать себя в безопасности в Хогвартсе, самом защищённом месте Британии, и при этом дрожать, как осиновый лист, от каждого резкого звука.
Поэтому она и осталась сегодня в классе. Не ради утешения или жалости, а потому что хотела выдрать эту тревогу с корнем. Хотела переплавить липкий, парализующий страх в ярость. В умение. В гарантию того, что в следующий раз — если этот следующий раз вообще наступит — она не будет беспомощной девчонкой, вцепившейся в чужую руку.
Дейзи сидела за своей партой, крутя в пальцах перо, и смотрела, как тает толпа однокурсников. Гул голосов стихал в коридоре, хлопнула дверь. Тишина в классе стала почти осязаемой, тягучей, как патока.
— Профессор Скамандер, — голос прозвучал чуть хрипловато, и Дейзи откашлялась, поднимаясь с места. Сердце колотилось где-то у горла, как перепуганная птица. Глупо как-то...
Она сделала несколько шагов по проходу между партами, чувствуя, как каблуки школьных туфель гулко отбивают ритм по каменному полу. Остановилась напротив учительского стола, комкая в кармане мантии край оторванного пергамента.
— У вас есть… — она запнулась, сглотнула и улыбнулась той самой своей улыбкой, открытой и чуть смущённой, от которой у мальчишек подкашивались колени. Вот только перед ней был не мальчишка. — У вас есть немного времени? Я понимаю, что урок уже закончился, и вы, наверное, устали, и вообще… Но я…
Школьница замолчала, понимая, что несёт какую-то чушь. Слова рассыпались, как сухие листья, не желая складываться в стройные предложения. Сложно говорить о том, что словами-то и не опишешь. О том, что просыпаешься посреди ночи с криком, зажимая себе рот, чтобы не разбудить соседок. О том, что запах гари и гнили до сих пор иногда мерещится в самом безобидном сквозняке. О том, что когда закрываешь глаза, видишь не лица друзей, а пустые стеклянные глаза идущих на тебя мертвецов.
— Честно сказать, предыдущие шесть лет учебы я была не самой старательной ученицей по вашему предмету. И сейчас я хочу наверстать всё упущенное, но без помощи мне не справиться. Я имею в виду… — продолжает она быстрее, боясь, что профессор сразу откажет и попросит её покинуть класс, — не просто сдать экзамен на «Превосходно». Хотя и это тоже, конечно, — нервный смешок вырвался сам собой. — Я хочу действительно научиться защищать. Хотя бы себя.
Дейзи осеклась, снова сглотнула, и упрямо вздёрнула подбородок. В её глазах, обычно сияющих озорством и любопытством, сейчас плескалась такая отчаянная, почти болезненная решимость, что это было заметно невооружённым глазом.
— Я не хочу больше быть беспомощной. И я готова заниматься сколько угодно. В любое время. Вечерами, по выходным…
Солнечный луч, пробившись сквозь тучи на мгновение, скользнул по её лицу, высветив не только бледные веснушки на щеках, но и тёмные круги под глазами.
— Пожалуйста, профессор, — просто сказала Дейзи, и в этом «пожалуйста» была только голая, неприкрытая уязвимость человека, который однажды заглянул в лицо смерти и твёрдо решил, что в следующий раз даст ей сдачи.