Едрен дракон, вот на плаху идти было бы и то не так страшно. Там хотя бы вечеринка понятная: раз топорик, два топорик, голова, корзинка и публика хлопает.
А тут - папаша Бири.
Славный старый, а в месяц последний смотрит на меня так недобро, будто я ему не любименький менестрель, а рассада под драконьим навозом, да и то, самая неполитая.

А я ж как этот... Полчаса перед зеркалом крутился-вертелся, пытаясь ходу-бедно патлы зализать, и из бабочки своей парадной, сто лет и три года никуда ненадеванной, соорудить что-то поприличнее. Получилось, правда, ужасно, будто эту бабочку я в темном переулке поймал, а она до сих пор сопротивляется.
Да еще и любовь моя Нора... Нора так на меня глядит весь день, что я готов не то что к ее отцу идти, а хоть в пасть к разъяренному сфинксу, без палочки, с зубочисткой, и на одном лишь интузиязме. Да и не лишним было бы - целый месяц так удачно кормили Герберта обещаниями на чай заглянуть, предлоги сочиняли  - один другого нелепее. А я, на самом деле, просто трусил. Великий дамский ценитель, струн волшебных укротитель Жан Таффанель пасует перед обычным горшочком мимбулум мимблетония. Потому как у Герберта горшочков таких целый дом, и каждый из них так выглядит, будто откусить мне мечтает что-то важное.

И Нора - ну такая заботушка, я не могу. Воротник мне поправляет, обнимает так крепко, аж в груди чего-то коротит. Рубашку мнет и снова поправляет.
А я не противлюсь даже. Только сияю, как елка новогодняя.
- Все хорошо, мой кремовый клубкопух. Я в полном порядке, - вру безбожно, но врать-не привыкать. Не признаваться же, отчего так ладони вспотели. - Я тут просто чего подумал: может, мне с собой мешок костной муки притащить? Или хвалебную оду на три свитка сочинить? Отец у тебя больше театрал или траволог? Я запутался...

Она в ответ только глаза закатила, ну а что, душа моя ненаглядная в этом деле искусный мастер, а как со мной связалась, так вообще поднаторела. И в жесте этом прекрасном столько любви, столько обожания, столько желания меня придушить, что я даже успокоился. Почти.
Очень, кстати, вовремя: вот на пороге уже и старина Герберт возник. Большой, как всегда, уютный, теплицей пахнет и старым перегноем. Как обычно, по плечу меня не хлопает (я аж расстроился!), а глядит удивленно, как будто гостей дорогих не ждал. Хотя я бабочку его отутюженную прекрасно вижу. А он - мою...

- Жан? Нора? - как забавно он дергает носом, когда входит в образ кого-то там, на этот раз - ужасно удивленного папочки, - Вы чего это? Случилось что? В таверне опять все новые стулья поломали?
Миссис Бири же, мама Норы, выглянула из кухни, вытирая руки о передник. Я видел-то ее всего ничего, но каждый из пары раз запомнился хорошо, когда мне грозились лютню разломать и засунуть во всякий срам и непотребство, если я в присутствии этой почтенной матроны хотя бы слово какое ляпну.
Вот и не ляпаю.
Молчу, киваю и улыбаюсь в свои тридцать зубов, а чего еще делать-то остается?
Так-то ничего, Нора рассказывала, что матушка у нее - само воплощение спокойствия, а сейчас ее брови так высоко взметаются, что под челкой спрятаться смогли. О, конечно, она что-то заподозрила неладное, но, как истинная леди, дожидается, пока я опозорюсь сам.
- И вам доброго вечера, Янус... Какой-то вы сегодня...
- Жан! - поправляю ее (да когда уже они имя-то мое запомнят?!). Но замолкаю в тот же миг, когда мой нежный ангел Нора едва заметна за полужопие ущипнула, да так больно, что застыл как дурак и еще шире заулыбался.
- Хахахах, ну что за остроумный малый! - басом хохотнул папаша Бири, и щедрым гостеприимным жестом в дом нас потащил, - Это у него, дорогая, псевдоним такой сценический. Звучит, конечно, странно, но звучит! И галлеоны нам исправно приносит.

Мда уж. Знал бы, что так странно все будет, лютню бы притащил, спел бы про ежика, который сел на пень и задохнулся - раз уж мы соревнуемся тут количеством странностей.
Но нас в гостиной усадили, на столе откуда-то чай нарисовался, и какие-то печенья, на вид уж намного крепче, чем мое спокойствие.
А я сижу, как первокурсник Шармбатона, который в женских спальнях директором попался, да еще и за распитием крепкого вина. И Нора рядом сидит, почему-то подозрительно тихая. Иногда мне мерещилось, будто она едва смешок сдерживает, и это, честно говоря, совсем уж меня в ступор ставило.
А Таффанеля еще поставь туда попробуй!

Герберт молчал. Но в этом он и весь. Когда все складно-ладно, и без него справляемся, он задергает перепроверками и концептами художественными. А как надо обстановку разрядить, да углы сгладить - молчит, как у авроров на допросе.
- Э-э... Герберт... - начал я, и тут мой великолепнейший голос дал петуха. Я откашлялся, надо же баритон рокового мужчины обратно вернуть! - Мы тут пришли... в общем... хотел я обсудить один крайне важный, фундаментальный, можно сказать, вопрос...

Тейлор в дверном проеме замерла, с подносом красивых фарфоровых чашек, из которых разве что воздух серпать, чем что-нибудь пить.
Нора руки сжала на коленях (жаль, не на моих).
А у меня по спине вдруг ледяная капля пота поползла. Это ж надо, позабыть все свои лучшие заготовки! И фельетон про союз сердец, и оду про честь и достоинство, и эпитафию... а, нет, это для совсем другого случая.
Но мало было их позабыть, они вдруг казаться мне начали такими несуразными, такими глупыми, как лабуда из дешевых романов. Вот она - настоящая пропасть! Это тебе не переполненную таверну плясать заставлять!

- В общем... Герберт... Тейлор... - я вдруг встал, чуть на пол не перевернув блюдце с джемом. Скатерти, правда, здорово досталось, но этого нынче никто и не заметил. - Долго думал, признаю. Наверное, слишком долго. А надо было сразу.
В грудь побольше воздуха набрал, как над самой протяжной и высокой фальцетной нотой. Парадная мантия, такая же редкая, как бабочка на шее, жалобно в плечах натянулась. А Герберт все молчит. Глаза только огромные делает, размером с золотой снитч.

- Я вашу дочь это самое... люблю. До дрожи в коленках и во всем остальном тоже. И я хочу ее... ну, в смысле, я официально прошу ее руки.

Дурак. Ой, дурак-дурак-дурак....

Но что делать?
На секунду крепко зажмуриваюсь, а потом и выпаливаю. Быстро и четко, словно в ледяное озеро с разбегу:
- Мистер и миссис Бири, благословите нас на брак. Я хочу жениться на Норе.

Ну вот и все.
Вот и не страшно.
Но отчего проклятая тишина никак не хочет уходить?
В саду за окном, мне кажется, со свистом дышит особо крупная тыква, пока папаша Бири медленно ставит на блюдце свою пустую чашку. На Нору глядит, на супругу свою, у которой чайник уже опасно наклоняется. Снова на меня.
А я им что, привидение?

Да и куда страшнее стало, вдруг это драконья, мантикорова или еще чья-то там оспа, ее самые первые признаки? Или вдруг проклятье немоты снимать срочно надо? Слава Мерлину, чайник наконец на стол поставили, и наши ноги от случайного кипятка поуцелели. Но чего ж она так смотрит, мама дорогая, будто мы драконов в подвалах министерства разводить собираемся?

- Тейлор, Герберт, да не волнуйтесь вы так! Это естественно. Время приходит - люди женятся. Вы тоже когда-то поженились. Ну разве плохо?