Тело ломит. То лихорадит, то бьет ознобом. Мышцы ноют, суставы выкручивает, внутри что-то нестерпимо зудит, сбивает дыхание, туманит взгляд. Фенрир бредет по лесным тропам и последнюю пару часов совсем не различает куда. Да и какая разница, если есть лишь один ориентир — как можно глубже в лес.
Хочется лечь и не двигаться.
Хочется, чтобы уже скорее наступила ночь и, когда боль достигнет последнего высокого аккорда, просто провалиться в спасительную тьму и забытье.
Хочется перестать существовать на эти несколько часов, а что будет после — его пока что мало волнует.
После будет таким же, как месяц назад, два, три, полгода, год, десять лет.
После будет не менее хреновым и невыразительным, чем момент в “сейчас”. Но ему бы для начала вот эти мучительные часы пережить.
А пока что шаг, второй, третий. Ещё и ещё. До тех пор, пока хватает сил.
Коснувшись сперва ладонью шершавого ствола дерева, оборотень тяжело опирается на него плечом, пытается перевести дыхание. Устало прикрывает глаза. Не видит мир вокруг, но слышит и чувствует.
Птиц неслышно, и лесная тишина из-за этого кажется тягучей, медленной и опасной. Словно в ней затаилась угроза. Словно за ним кто-то или что-то следит и только ждет момент, чтобы впиться клыками. Сейчас для этого — самый подходящий момент. Но ничего не происходит. Фенрир прислушивается к лесу, а лес смотрит на него в ответ слепыми безразличными глазами.
Чувствует слабый запах скованной морозом земли. Сухость древесной коры. Прохладную влагу ручья.
Оборотень настороженно склоняет голову, поворачивает в сторону, пытается уловить, откуда до него доносится это чувство.
Тяжело выдыхает, прежде чем оторваться от своей временной опоры и продолжить путь.
Ручей оказывается в прогалине словно случайно. Не считая голых ветвей густого кустарника, ничто больше и не выдает его присутствие. Чуть больше двух ярдов шириной и явно неглубокий. Вода бесшумно крадется, как почти всё, что есть в этом лесу, и стремительно и тихо ускользает, теряясь между зарослей и деревьев. У берегов её сковывает тонкий и хрупкий лед.
Декабрьский холод забирается за воротник и под расстёгнутую куртку, но Фенриру жарко. Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, стирая с него выступившую испарину.
Находит, где удобнее спуститься по чуть пологому берегу, и присаживается на корточки у воды. Зачерпывает её в гости, плещет себе в лицо, проводит ледяной ладонью по шее. Выдыхает. Повторяет эти действия ещё несколько раз, но едва ли чувствует облегчение.
Помедлив, отступает на пару шагов назад, выше от воды, и садится на промерзлую землю, едва укрытую тонким слоем снега.
Он должен быть уже достаточно далеко, чтобы волк не выбрался из леса. И если зверь не уйдёт далеко от ручья, то обнаружить себя на утро у воды не будет лишним.
Фенрир думает об этом лениво, медленно, словно между прочим. Без таких же особых эмоций, как если бы у него спросили, что он хочет на ужин или что думает о завтрашнем прогнозе погоды. Хотя вопрос про ужин, пожалуй, его бы порадовал и воодушевил. В любой другой день, но не этот.
Он слышит плеск воды в стороне, хруст ветки, чавкающий звук от чьего-то шага. Поворачивая голову, мужчина всматривается в высокие заросли справа от себя и лежащую в них здоровенную ссохшуюся корягу. И чувствует, как сердце пропускает удар, когда «коряга» открывает глаза и то, что казалось деревяшкой, оказывается узкой вытянутой мордой.
Мордой с широкой пастью и рядом острых зубов.
— Твою ж… — выдыхает мужчина почти беззвучно и медленно тянется ко внутреннему карману куртки, где находится волшебная палочка. Точнее, должна была находиться…
Он знает, что оборотни не входят в рацион этих тварей. В целом, как и люди, хотя стать случайной жертвой можно просто из-за близости к её гнезду, норе или где они там обитают?
Но лучше бы он не медлил.
Потому что топеройка, в отличие от оборотня, решает не размениваться на долгие прелюдии и одним рывком, с каким-то чудовищным утробным звуком, бросается на него из зарослей, сразу повалив на землю.
Всё, что Фенрир ещё успевает сделать, это подставить под её зубы свою руку, чтобы только они не впились ему в глотку.

Сознание не ускользает от него полностью, но включается какими-то рывками — как помехи в старом радио. Сначала звук: чей-то голос, встревоженный, настойчивый. Потом боль: руку жжёт огнём, словно в плоть до сих пор вонзаются острые зубы, хотя тварь уже утянуло под землю. И только потом — осознание. Кто-то рядом. Кто-то помог.
А следом — запах.
Тёплый, живой, текучий. Кровь. Её кровь — не та, что сочится из его собственной руки, а другая, тонкая, скрытая под кожей этой женщины. Он чувствует её биение, пульсацию в венах, и внутри, глубоко под рёбрами, что-то откликается. Зудит. Начинает шевелиться там, где должно быть тихо. Просыпается неумолимый голод — древний, беспощадный, тот, что живёт в самом проклятии.
Фенрир с трудом фокусирует взгляд на лице склонившейся над ним женщины. В первое мгновение ему мерещится совершенно другой обеспокоенный взгляд, а потом он понимает, что ошибся. Глаза напротив карие, почти тёмные в сумерках погружающегося в ночь леса — и незнакомые. От неё пахнет хмелем, чистящими зельями и теплом. Домом. И это так противоестественно для зимнего холодного леса, замершего вокруг них в ожидании.
— Живой, — выдыхает он сипло, и это слово стоит ему усилия. Горло дерет, будто он не говорил несколько дней. — Но вам лучше уйти. Сейчас же.
Опираясь здоровой рукой о землю, мужчина пытается подняться. Удаётся с трудом — тело слушается плохо, мышцы дрожат от напряжения, на лбу выступает липкая испарина, тело пышет лихорадочным жаром. Рука пульсирует огнём, и кровь из рваной раны капает на снег, смешиваясь с грязным снегом у ручья.
— Я не могу здесь оставаться, — голос срывается на хрип, и он делает шаг назад, отступая от неё, словно от огня. — И вам тоже лучше уйти.
Он не объясняет, не собирается говорить про луну и проклятие. Про то, что через несколько часов от него не останется ничего человеческого. И что если она будет рядом, когда зверь проснётся, он её убьёт. Не потому что захочет, а потому что не сможет остановиться.
— Спасибо… — короткое слово даётся ему с трудом, царапает горло. — За помощь. А теперь — уходите.
Развернувшись, Фенрир делает нетвёрдый шаг в противоположную сторону от ручья, туда, где лес темнее, а тени гуще. Туда, где он сможет встретить ночь один.
Шаг.
Второй.
На третьем нога подкашивается.
Он не чувствует, как земля уходит из-под ног — только внезапную слабость, разлившуюся по телу предательской волной. Колени ударяются о промёрзшую землю, и он успевает подставить здоровую руку, чтобы не рухнуть лицом в снег.
Перед глазами плывёт. Топеройка достала глубже, чем он думал. Или это просто луна начинает петь громче — низко, тягуче, выкручивая суставы изнутри.
Он пытается подняться, но не получается.
— Уходите… — шепчет, но голос почти не слушается. — Пока… можете…
И замирает, чувствуя, как силы утекают вместе с кровью, оставляя его беспомощным на холодной земле. Рядом с ней. Рядом с запахом, который сводит с ума и заставляет зверя внутри открывать глаза задолго до того, как луна поднимется в небо.

Она не уходит.
Это первая мысль, которая пробивается сквозь пелену, когда он чувствует, как чужие руки подхватывают его, заставляют подняться. Тёплые. Упрямые. Глупые до безумия.
— Пусти, — хрипит он, но голос звучит тихо, едва слышно, откровенно жалко, и попытка отстраниться превращается в беспомощное дрожание в её хватке.
Она что-то говорит — про авроров, про тело, про клиентов, — но слова скользят мимо, не задерживаясь в мутном сознании. Он слышит только шум крови в ушах. И её запах. Господи, этот запах…
Тёплый. Живой. Пряно-сладкий, с нотками хмеля и чего-то ещё, глубокого, что заставляет зверя внутри царапать рёбра изнутри. Фенрир зажмуривается, пытаясь отгородиться, но закрытые веки не спасают — ощущение становится только острее и ближе.
Она тащит его. Шаг за шагом. Он чувствует, как её плечо упирается ему в подмышку, как она кряхтит от усилия, как её дыхание сбивается. Глупая. Какая же глупая.
— Отпусти, — снова пытается он, и на этот раз в голосе прорезается что-то злое, почти рычащее. — Ты не понимаешь.
Она не слушает. Конечно, не слушает. А он слишком слаб, чтобы её оттолкнуть, и они оба это знают.
А потом она замирает, поднимает взгляд на небо. И он чувствует, как меняется её запах. Страх. Тонкий, горьковатый, острый. Он врезается в ноздри, и внутри что-то довольно облизывается. Зверь просыпается, потягивается, принюхивается. Добыча так близко. Такая желанная и слабая.
Фенрир сжимает зубы до скрежета, заставляя себя не поворачивать голову, не смотреть на её шею, где под тонкой нежной кожей бьётся пульс.
— Вы тут не просто так, верно? — спрашивает она. Тише. Напряжённее.
Он молчит несколько мгновений. Ветер воет между деревьями, заметая следы, и где-то далеко, ещё только на подходе, луна начинает свой путь к зениту. Он чувствует её. Как тяжесть в костях. Как зуд под кожей. Как скорый, неумолимый счётчик, отсчитывающий последние часы человечности.
— Джон, — выдыхает он на её вопрос об имени. Потому что Фенрир — это клеймо, а Джон — это просто попытка быть никем. — Меня зовут Джон.
Они делают ещё несколько шагов, а лес всё не кончается. Или кончается — он не различает. Потому что всё, что имеет значение и составляет центр его мира, это только её запах, её упрямое тепло рядом и растущее внутри, тягучее, как смола, осознание.
— Послушай, — голос срывается, становится низким.
Ему не нравится эта мысль и сам этот вариант из откровения, но… Сегодня он здесь не за охотой и не за тем, чтобы живущее внутри него чудовище напилось горячей человеческой крови.
Повернув голову, он смотрит на неё в упор. Глаза сейчас — обычные, человеческие, усталые. Но зрачки расширены слишком сильно для этого сумрака, и в их глубине, если присмотреться, отражается что-то дикое и чужое.
— Я — оборотень, — говорит он тихо, почти ласково, и в этом тоне — вся горечь и злость на её глупое упрямство. Вся безнадёжность их общего положения. — Через несколько часов я перестану быть человеком, и если ты будешь рядом, когда это случится… Он замолкает, сглатывает, чувствуя, как пересыхает горло. — Зверь тебя убьет.
Всматриваясь в её лицо, он ждёт и ловит малейшее изменение и как изменится её запах — от страха к ужасу, от ужаса к отвращению. Знает, какой эффект производит само это слово — оборотень. Знает, с каким удовольствием магический мир поглощал написанные Эмереттом страшные сказки о чудовищах, зверях в человеческом обличье, недостойных жизни.
— Так что, пожалуйста, — и это «пожалуйста» вырывается против воли, тихо, почти умоляюще, — отпусти меня и уйди. Пока можешь. Пока я ещё могу тебя об этом попросить.
Он знает, что будет дальше. Она отшатнётся. Вырвет руку. Побежит. Оставит его здесь, в снегу, одного — как и должно быть. Как правильно.
И это хорошо.
Правда же?

Она не отпускает и это утверждение врезается в его затуманенное сознание с той же отчётливостью, с какой её запах врезается в ноздри. Тёплый. Живой. Упрямый.
— Да не отпущу я вас, вы сразу же упадёте…
Фенрир хочет сказать, что упадёт он в любом случае, но слова застревают где-то в горле, превращаясь в хриплый выдох.
Её имя оседает в памяти, цепляясь за что-то, чего он не может ухватить. Но это неважно. Важно другое — то, что она говорит дальше. То, от чего внутри, под рёбрами, что-то затихает на мгновение.
Сквозь шум крови в ушах, сквозь нарастающий зуд под кожей, сквозь тяжесть, которая тянет каждую кость к земле он слушает, как она говорит о несправедливости. О том, что оборотни — те же люди, просто с тяжёлой судьбой. О том, что нельзя приравнивать их к монстрам.
Ну-ну.
Слова падают в пустоту, но не исчезают. Они царапают что-то внутри, очень глубоко. Там, где он похоронил что-то важное.
Где он уже слышал что-то похожее?
Мысль вспыхивает и гаснет, как спичка на ветру. Он пытается за неё ухватиться, но память глуха, словно кто-то намеренно стёр нужную путеводную нить, оставив лишь смутное, тянущее чувство потери. Чей-то голос. Тёплый. Уверенный. Сказавший ему когда-то, что он не чудовище.
Кто?
Фенрир мотает головой, и это движение отдаётся болью в шее. Неважно. Сейчас не время.
Розмерта продолжает тащить его вперёд, и он почти перестаёт сопротивляться — не потому, что сдался, а потому что силы кончились окончательно. Её плечо — единственное, что держит его на ногах, как и голос, что пробивается сквозь нарастающий гул в голове.
— Отсидишься у меня. Я паб держу…
— Паб, — выдыхает он, и в этом слове — вся глухота его отчаяния. — Ты предлагаешь запереть оборотня в пабе? В полнолуние?
Голос срывается на хрип, но в нём прорезается что-то похожее на злость. Не на неё — на обстоятельства и на свою беспомощность. Хотя нет, на то, что она явно не понимает масштаб проблемы — тоже.
— Я не просто лягу в углу и буду тихо поскуливать, Розмерта. — Её имя выходит с трудом, непривычно. — Я разнесу твой паб в щепки.
Деревья расступаются, открывая небо — огромное, чёрное, усыпанное звёздами, и луну. Ещё не поднявшуюся достаточно высоко в небо, но уже тяжёлую, налитую светом, который давит на темя и выкручивает суставы.
Фенрир отводит взгляд, потому что смотреть на неё слишком больно.
— У тебя есть подвал? — спрашивает вдруг, и голос звучит тихо, почти безжизненно. — С крепкой дверью, которую можно запереть снаружи парочкой заклинаний. Если уж ты решила быть дурой — будь умной дурой. С камнем и железом между нами.
На неё он не смотрит — только на снег под ногами и на редкие капли крови, падающие в белую пелену.
— Если нет… — мужчина замолкает, собираясь с силами. Поднимая тяжелую голову, Фенрир встречается с Розмертой взглядом. — Если нет, то лучше оставь меня в лесу. Уж поверь, я выживу.

В подвал он спускается заранее. Не потому что чувствует ответственность — просто знает: лучше не ждать, когда луна сама начнёт выкручивать ему кости. Пусть уж там, внизу, в темноте и холоде, где некому будет смотреть.
Фенрир не прощается и не благодарит. Только глухо бросает, уже стоя на первой ступеньке:
— Запри.
И скрывается в чёрном провале.
Подвал оказывается именно таким, как он просил — каменным, без окон, с низким сводчатым потолком. Сухой, наполненный стылой зябкостью и запахами старой древесиной, пыли и — чуть заметно, едва уловимо — её запахом. Розмерты. Словно она действительно недавно здесь прибиралась, оставив частичку своего тепла среди этих стен.
Найдя угол, самый дальний от двери, он садится на пол, прислонившись спиной к шершавому камню. Рука пульсирует тупой болью — бинты пропитались вновь выступившей кровью, но он не обращает на это внимания. Всё равно через час любые раны заживут, затянутся звериной силой, оставив лишь новые шрамы.
Время течёт медленно и тяжело, как патока.
Он чувствует, как луна поднимается. Даже здесь, под землёй, даже сквозь камень и толщу промёрзшей земли — она находит его. Всегда находит.
Зуд начинается с рук. С тех самых мест, где кожа особенно тонка — между пальцами, на запястьях, у шрамов, особенно у того, который остался от укуса. Того, что превратило его из Сэмюэля в Джона, а потом и в Фенрира.
Мужчина сжимает челюсти и медленно стаскивает с себя куртку, потом рубашку. Пальцы плохо слушаются — суставы уже начинают ныть, предвещая скорую перемену. Каждое действие стоит множества сил, но снятую одежду он аккуратно складывает рядом — дурацкая привычка, оставшаяся от человека, который когда-то дорожил каждой вещью, потому что другой у него просто не было.
Без сил снова усаживаясь на пол, Фенрир прислоняется затылком к холодному камню и закрывает глаза.
Луна вползает в зенит.
И мир внутри него взрывается.
Сначала — звук. Его собственное сердце, которое вдруг начинает биться в чужом, нечеловеческом ритме. Гулко. Тяжело. Словно кто-то молотом выстукивает сигнал к началу конца.
Потом — боль.
Она не приходит резко. Накатывает, как прилив, — медленно, неотвратимо, с каждой волной поднимаясь всё выше, заливая лёгкие, скручивая внутренности в тугой, пульсирующий узел. Фенрир сжимает зубы до скрежета, но не издаёт ни звука. За годы этой пытки он научился молчать, сдерживая рвущийся изнутри крик. Крики ничего не меняют — кости всё равно будут ломаться, кожа — рваться, а плоть — плавиться, чтобы перетечь в новую форму.
Первыми сдаются пальцы.
Короткий, сухой хруст — и фаланги вытягиваются, искривляются, обретая звериную остроту. Ногти темнеют, утолщаются, превращаются в когти, с хрустом царапающие каменный пол.
Фенрир выдыхает — хрипло, надрывно — и чувствует, как начинает гнуться позвоночник. Позвонки встают на новые места с влажным, тошнотворным щелчком, каждый — как удар под дых. Спина выгибается дугой, рёбра расходятся, освобождая место для огромной звериной грудной клетки.
Кожа лопается. Не там, где шрамы, — по всей поверхности, по невидимым линиям, по которым его перекраивают заново. Из-под рваных краёв показывается тёмная, густая шерсть, пропитанная сукровицей и потом.
Вкус крови во рту становится невыносимым.
А в груди у него словно образуется пустота. Холодная, голодная и безжалостная.
Подавшись вперед, он падает на четвереньки, и это движение — последнее человеческое и осознанное. Потому что следом ноги выворачиваются в коленях — резко, сухо, с хрустом, от которого темнеет в глазах. Пятки отрываются от земли, превращаясь в зачаток хищного прыжка.
Зрение гаснет.
И вспыхивает снова — но уже другим, жёлтым, фосфоресцирующим огнём. Темнота подвала перестаёт быть темнотой: каждый угол и трещина в камне проступают с неестественной, режущей глаз чёткостью.
Слух распахивается, как рана.
И тогда он слышит её.
Сердце.
Наверху, за толщей камня и дерева, за крепкой дверью, запертой на засов и, наверное, ещё и на пару заклинаний, бьётся чужое сердце. Живое. Тёплое. Полное крови, которая пахнет так сладко, что у него перехватывает дыхание.
Фенрир — или то, чем он становится сейчас — замирает.
Челюсть выдвигается вперёд с глухим, костяным скрежетом. Клыки, длинные как кинжалы, обнажаются из вспухших дёсен, и капля слюны падает на каменный пол.
Он слышит её дыхание. Неровное, чуть учащённое — она нервничает. Боится. И этот страх, тонкий, горьковатый, врезается в ноздри острее любого другого запаха, перебивая запахи подвала и собственной крови.
Он хочет её.
Хочет дотянуться. Впиться клыками в мягкую плоть. Разорвать.
Зверь внутри него уже не просит — он требует. Требует плоти, тепла, солёной крови на языке, хруста костей, которые так легко ломаются под мощными челюстями.
И это последнее, что он ещё понимает, прежде чем сознание гаснет.
Зверь поднимается на все четыре лапы, встряхивает тяжёлой головой, и шерсть ложится по загривку неровным, напряжённым гребнем.
Вскинув вверх морду, он воет — низко, протяжно, с той древней, леденящей тоской, что заставляет стынуть кровь в жилах. Звук отражается от каменных стен, множится, разрастается, заполняет каждый угол этого тесного подвала, просачивается сквозь щели в полу и добирается до неё.
Там, наверху.
И в этом вое — всё. Боль превращения. Голод, который невозможно утолить. И бесконечное, чёрное одиночество существа, которое никто не понял бы, даже если бы попытался.
И сквозь собственный вой — он слышит её сердце.
Оно бьётся часто-часто, испуганно, как птица в клетке. И запах страха становится острее, гуще, слаще.
Зверь замолкает. Вскидывает морду, принюхивается. Жёлтые глаза находят дверь — ту самую, единственную преграду между ним и тёплой, живой кровью.
Там. Она там.
Он делает шаг к двери. Когти скрежещут по камню. Ещё шаг. Низкий, горловой рык срывается с губ, и в нём — мрачное обещание.
Он достанет её. Он чувствует её насквозь. Пахнет магией — глубоко, в костях, в самой сути. Такая кровь самая сладкая и желанная.
Зверь бодает дверь головой — раз, другой. Сперва слабо, на пробу, потом сильнее. Древесина стонет, но держится.
Он хочет до неё дотянуться. Хочет так, что все мышцы сводит судорогой.
Волк мечется по подвалу — от стены к стене, вдыхая её запах, который остался здесь, на камнях, на полу, в каждом углу. Он лижет холодный камень там, где она стояла, и вкус её следа почти сводит с ума.

Ночь не кончается.
Она тянется, как бесконечная рваная рана, и каждый час внутри этого каменного мешка становится отдельной маленькой вечностью.
Зверь не успокаивается.
Он мечется от стены к стене, когти скрежещут по камню, оставляя бледные тонкие царапины. Он бьёт в дверь — снова, снова, снова — тяжёлой башкой, мощными плечами, всем телом, обезумевшим от запаха крови и страха, которые сочатся сверху, просачиваются сквозь щели в полу, сквозь доски и заклинания.
Она там.
Он её чувствует.
Её сердце — маленькое, перепуганное, бьющееся часто-часто — стучит где-то над ним, как насмешка. Как дразнящий отзвук, до которого никогда не дотянуться.
И зверь воет.
Сначала — от боли, от пустоты, от бессилия.
Потом — от ярости.
Он бросается на дверь с такой силой, что древесина жалобно стонет, но всё равно держится. Дурацкие заклинания. И глупая женщина, которая всё сделала правильно и не оставила ему ни единого шанса.
Чудовище беснуется, катается по полу, взрывая когтями каменную крошку, лижет холодный камень там, где когда-то стояла она, и вкус её следа почти сводит с ума.
А потом он затихает.
Опускается на лестнице у двери, положив тяжёлую голову на лапы, и всматривается в тонкие щели между досками жёлтыми немигающими глазами. Ждёт.
Чего?
Сам не знает.
Знает только, что где-то там, по ту сторону этой преграды, бьётся сердце.
И от голода и жажды все мышцы сводит болезненной судорогой.
Ночь — бесконечна.
Но даже она когда-нибудь кончается.
[indent]
[indent]
Рассвет приходит не с солнечным лучом, а с ощущением.
Сознание возвращается не вспышкой — оно просачивается сквозь толщу небытия медленно, тягуче, как смола, как та самая боль, что отпускает тело, оставляя после себя пустоту и холод.
Сначала — только холод.
Пронизывающий и пробравшийся глубоко под кожу. Тот, от которого ломит суставы и стынет и без того слишком густая кровь.
Фенрир лежит на каменном полу, скрючившись, поджав под себя ноги, и тело его ощущается одним сплошным пульсирующим оголённым нервом. Болезненным, воспалённым и чужим.
В первое мгновение он не понимает, сколько прошло времени. Час? Вся ночь? Вечность?
Как и того, где он находится.
Вокруг густая тишина и первые робкие звуки нового дня. Где-то далеко — он слышит — медленно просыпается деревня. Где-то ближе — скрип половиц. Чьи-то шаги.
«Выходит, она жива».
Мысль приходит не как облегчение — как констатация факта. Сухая, равнодушная, лишённая эмоций, на которые у него сейчас нет сил. Но она вытаскивает следом за собой цепочку воспоминаний: лес, топеройка, Розмерта, паб, подвал.
Он открывает глаза.
В подвале всё ещё темно, но обострённое зрение позволяет различить очертания: стены, сложенные из грубого камня, низкий потолок, царапины на полу и дверь.
На двери видны следы когтей — глубокие борозды, пересекающие древесину.
Малейшее движение стоит колоссальных усилий, и мир вокруг него качается. Боль вспыхивает в десятке мест одновременно — у ключицы, где зияет безобразный шрам от укуса, в плече, в боку, в коленях, в спине, в каждом позвонке, который ночью ломался, чтобы перестроиться, а теперь снова вернулся в человеческую форму.
С трудом он садится, опираясь рукой о холодный пол, и на это движение уходят остатки истончившихся сил. Смотрит на свои руки: на пальцы, дрожащие мелкой, неконтролируемой дрожью. Под ногтями впервые за долгое время нет крови и грязи, только кусочки каменной крошки, въевшиеся в воспалённую кожу.
Проводит ладонью по лицу, словно это поможет избавиться от пережитого.
Но тело ломит, каждый сустав скрипит, и в груди — странная, высасывающая пустота. Голод и что-то ещё. Что-то другое. Что-то, что у него сейчас нет сил попытаться разобрать.
Он поднимается медленно, цепляясь рукой за стену, потому что тело не слушается, а голова кружится с такой силой, что мир перед глазами плывёт мутными, размытыми пятнами. Находит свою одежду — там, в углу, где сложил её вчера. Или когда это было? Пальцы нащупывают рубашку и куртку, потом находят брюки. Одевается он не спеша, и каждое движение даётся через силу, через тупую, ноющую боль в мышцах, которые помнят иную форму.
Интересно, она там, наверху? Спит? Смотрит на дверь с палочкой в руке? Ждёт, когда он начнёт ломиться снова?
Фенрир усмехается — одними губами, сухо, беззвучно. Бессмысленно.
И опускается обратно на пол, прислонившись спиной к холодной стене.

Шаги он слышит раньше, чем дверь открывается.
Скрип половиц, приглушённый стук каблуков по деревянной лестнице — она спускается медленно, будто всё ещё боится. Или будто даёт ему время осознать свой приход. Фенрир не знает, что именно это значит, но у него нет сил подняться навстречу. Он только запрокидывает голову, прислоняясь затылком к холодному камню, и ждёт, когда её силуэт появится на спуске лестницы.
Она спускается с бутылкой воды. На лице — осторожная забота, смешанная со страхом, который она старательно прячет. Розмерта оглядывает стены, изрезанные когтями, и на мгновение её пальцы касаются глубоких борозд. Фенрир провожает этот жест взглядом, но внутри у него ничего не отзывается — только усталость. Выжженная, сухая, до самых краёв заполнившая каждую клетку.
— Джон, ты как?
Она садится рядом с ним на корточки, заглядывает в глаза. Он чувствует её запах — свежий, чистый, без примеси того сладковатого страха, что сводил его с ума ночью. Сейчас от неё пахнет утром, сном и почему-то хлебом.
Мужчина опускает взгляд и устало прикрывает глаза, чтобы не смотреть на неё так долго.
— Тебе бы поесть и отдохнуть, а то как мертвец…
Когда она протягивает бутылку, он берёт её — пальцы всё ещё дрожат, но он сжимает холодное стекло и не выпускает.
Розмерта говорит про комнату, кровать и про то, что он в таком состоянии далеко не уйдёт, а внутри у него что-то застревает. Не в горле — глубже. Где-то под рёбрами. Там, где сегодня ночью выла пустота, а теперь вдруг становится тесно.
Медленно открутив пробку, мужчина делает осторожный, медленный глоток. Вода холодная, обжигает рот и горло, стекает вниз с подбородка, принося какое-то подобие облегчения.
— Зачем? — голос хриплый, севший, чужой. Фенрир смотрит в сторону, на стену, на следы, оставленные на камне. — Ты вообще меня не знаешь.
Он не спрашивает — утверждает. Закрывает глаза на мгновение, и перед внутренним взором всё ещё мелькает жёлтое марево, когти и кажущийся настоящим вкус крови на языке.
— Ты не знаешь, кто я...
Она не должна быть здесь. Не должна была спускаться. Не должна была смотреть на него так, словно он просто больной, которому нужна помощь.
Открывая глаза, Фенрир смотрит на Розмерту в упор — устало, тяжело, но без той дикой искры, что сквозила во взгляде вчера в лесу, но с чем-то другим. С тем, от чего у неё, может быть, пробегут мурашки по коже.
— Но если бы ты знала, что я — Фенрир Грейбэк, ты бы спустилась ко мне с водой?
Имя падает в тишину подвала как камень в колодец. Тяжело, глухо и без надежды на то, что оттуда донесётся всплеск.
Он не ждёт ответа, потому что знает его. Все знают.
И он не планировал это говорить. Слова вырываются сами — не как оружие и не как попытка её напугать, а как-то иначе.
Почему он это делает?
Фенрир и сам не знает. Или не хочет себе признаваться.
Может быть, потому что она смотрит на него так, словно он просто человек. Больной. Уставший. Тот, кому можно помочь. И это неправильно. Это обман. Потому что он — не просто человек. Он — тот, кем пугают детей. Тот, кого ненавидят. Тот, кто не заслуживает жалости и заботы.
Он не имеет права на эту доброту под ставшим сейчас чужим именем.
И если она будет продолжать смотреть на него как на Джона, а не как на Фенрира — она когда-нибудь пострадает. Из-за него или из-за таких, как он.
Лучше пусть знает и пусть видит монстра, которому помогает. Пусть решает сама — остаться или убежать, вызвать сюда аврорат или… Да какие тут могут быть «или»?
Ему нужно, чтобы она поняла. Потому что если она не поймёт, кто он на самом деле, эта ложь сожжёт его изнутри. Или — что страшнее — однажды сожжёт её.
Он отводит взгляд, смотрит на свои руки и дрожащие пальцы, сжимающие бутылку.
— Ты очень добрая, Розмерта, — его голос становится тише, почти безжизненным. — Добрая и глупая. Таких, как ты, общество ломает быстрее, чем других.

Он не ожидал такого.
Честно говоря, он вообще перестал что-либо ожидать от этой женщины. Каждый раз, когда, казалось бы, вот сейчас она сделает то, что сделал бы любой нормальный человек — отшатнётся, испугается, вызовет авроров, — она поступает иначе. Словно специально. Словно проверяет его — или себя — на прочность.
— Тебе говорили, что ты идиот? Причём полный, абсолютно полный!
Фенрир смотрит на неё — на то, как она меряет шагами подвал, как её каблуки отбивают тревожный, нервный ритм. И это… смешно.
Он не знает, откуда берётся этот смех. Может быть, от облегчения, а может, от абсурда всей ситуации. Может быть, от той глухой, выжженной усталости, что выворачивает его наизнанку, но смех вырывается глухо и хрипло, больше похожий на кашель, чем на веселье.
— Идиот? — переспрашивает он, качая головой, и на его лице — впервые с прошлого вечера — проступает что-то похожее на улыбку. Кривую и усталую, но всё же. — Это я-то идиот? Серьёзно? Ты — женщина, которая притащила в свой дом оборотня, заперла его в подвале, просидела всю ночь наверху, а теперь спустилась к нему с водой и предлагает комнату. И ты называешь идиотом меня?
Но её следующий вопрос — про то, зачем он признался, — заставляет его замолчать. Фенрир смотрит на свои руки и на бутылку, которую всё ещё сжимает в пальцах. Потом поднимает взгляд на Розмерту — на её хмурое, но не испуганное лицо — и вздыхает. Глубоко, тяжело, и этот вздох отдаётся болью в рёбрах, которые всё ещё помнят иную форму.
— Ни то и ни другое, — отвечает он тихо.
Это просто было… честно? Она впустила его в свой дом и рисковала — и до сих пор рискует — своей жизнью. Самое меньшее, что он мог сделать, — назвать своё настоящее имя. Даже если это имя — дерьмо.
Но он не может понять, насколько Розмерта в это поверила, и отводит взгляд, потому что смотреть на неё становится тяжело. Внутри что-то шевелится — смутное, неуловимое, похожее на дежавю. Её манера говорить, её упрямство, её «тебе говорили, что ты идиот» — всё это напоминает ему… кого-то.
Кого?
Он пытается ухватить мысль, но память глуха. И только смутный образ, тёплый голос, сказавший ему когда-то: «Ты идиот, Сэм». Или не ему?
Фенрир морщится, и новая волна боли — не телесной, какой-то другой — прошивает голову от виска до виска.
Не сейчас. Он отгоняет это ощущение, как надоедливого насекомого. Не время. Не место.
— Напугать тебя хотел, — говорит он вдруг, и в голосе проскальзывает почти веселье. — Ну, чтобы сбежала. Чтобы поняла, что связалась с тем, с кем не надо. Чтобы больше никогда не подбирала оборотней на дороге. — Он делает паузу и осторожно пожимает плечами. — Не сработало.
Он замолкает, смотрит на неё, и на его лице — странное выражение. Благодарность? Удивление? Что-то ещё, чему он не даёт названия.
— Фенрир — это сказка, страшилка для непослушных маленьких волшебников. Его боятся, о нём говорят, его ищут. Но в реальности… — он усмехается, криво, одними губами. — Каждый год Визенгамот судит очередного «Фенрира», находит на время козла отпущения, но где настоящий — никто не знает.
Медленно, опираясь о стену, мужчина поднимается. Склоняет голову к одному плечу, а потом к другому, осторожным движением разминает плечи, разгоняет по ноющим мышцам кровь.
— Но мне правда лучше сейчас уйти. Так безопаснее и для тебя, и для меня, — взгляд оборотня скользит к лестнице, к свету, льющемуся сверху.