Тело ломит. То лихорадит, то бьет ознобом. Мышцы ноют, суставы выкручивает, внутри что-то нестерпимо зудит, сбивает дыхание, туманит взгляд. Фенрир бредет по лесным тропам и последнюю пару часов совсем не различает куда. Да и какая разница, если есть лишь один ориентир — как можно глубже в лес.
Хочется лечь и не двигаться.
Хочется, чтобы уже скорее наступила ночь и, когда боль достигнет последнего высокого аккорда, просто провалиться в спасительную тьму и забытье.
Хочется перестать существовать на эти несколько часов, а что будет после — его пока что мало волнует.
После будет таким же, как месяц назад, два, три, полгода, год, десять лет.
После будет не менее хреновым и невыразительным, чем момент в “сейчас”. Но ему бы для начала вот эти мучительные часы пережить.
А пока что шаг, второй, третий. Ещё и ещё. До тех пор, пока хватает сил.
Коснувшись сперва ладонью шершавого ствола дерева, оборотень тяжело опирается на него плечом, пытается перевести дыхание. Устало прикрывает глаза. Не видит мир вокруг, но слышит и чувствует.
Птиц неслышно, и лесная тишина из-за этого кажется тягучей, медленной и опасной. Словно в ней затаилась угроза. Словно за ним кто-то или что-то следит и только ждет момент, чтобы впиться клыками. Сейчас для этого — самый подходящий момент. Но ничего не происходит. Фенрир прислушивается к лесу, а лес смотрит на него в ответ слепыми безразличными глазами.
Чувствует слабый запах скованной морозом земли. Сухость древесной коры. Прохладную влагу ручья.
Оборотень настороженно склоняет голову, поворачивает в сторону, пытается уловить, откуда до него доносится это чувство.
Тяжело выдыхает, прежде чем оторваться от своей временной опоры и продолжить путь.
Ручей оказывается в прогалине словно случайно. Не считая голых ветвей густого кустарника, ничто больше и не выдает его присутствие. Чуть больше двух ярдов шириной и явно неглубокий. Вода бесшумно крадется, как почти всё, что есть в этом лесу, и стремительно и тихо ускользает, теряясь между зарослей и деревьев. У берегов её сковывает тонкий и хрупкий лед.
Декабрьский холод забирается за воротник и под расстёгнутую куртку, но Фенриру жарко. Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, стирая с него выступившую испарину.
Находит, где удобнее спуститься по чуть пологому берегу, и присаживается на корточки у воды. Зачерпывает её в гости, плещет себе в лицо, проводит ледяной ладонью по шее. Выдыхает. Повторяет эти действия ещё несколько раз, но едва ли чувствует облегчение.
Помедлив, отступает на пару шагов назад, выше от воды, и садится на промерзлую землю, едва укрытую тонким слоем снега.
Он должен быть уже достаточно далеко, чтобы волк не выбрался из леса. И если зверь не уйдёт далеко от ручья, то обнаружить себя на утро у воды не будет лишним.
Фенрир думает об этом лениво, медленно, словно между прочим. Без таких же особых эмоций, как если бы у него спросили, что он хочет на ужин или что думает о завтрашнем прогнозе погоды. Хотя вопрос про ужин, пожалуй, его бы порадовал и воодушевил. В любой другой день, но не этот.
Он слышит плеск воды в стороне, хруст ветки, чавкающий звук от чьего-то шага. Поворачивая голову, мужчина всматривается в высокие заросли справа от себя и лежащую в них здоровенную ссохшуюся корягу. И чувствует, как сердце пропускает удар, когда «коряга» открывает глаза и то, что казалось деревяшкой, оказывается узкой вытянутой мордой.
Мордой с широкой пастью и рядом острых зубов.
— Твою ж… — выдыхает мужчина почти беззвучно и медленно тянется ко внутреннему карману куртки, где находится волшебная палочка. Точнее, должна была находиться…
Он знает, что оборотни не входят в рацион этих тварей. В целом, как и люди, хотя стать случайной жертвой можно просто из-за близости к её гнезду, норе или где они там обитают?
Но лучше бы он не медлил.
Потому что топеройка, в отличие от оборотня, решает не размениваться на долгие прелюдии и одним рывком, с каким-то чудовищным утробным звуком, бросается на него из зарослей, сразу повалив на землю.
Всё, что Фенрир ещё успевает сделать, это подставить под её зубы свою руку, чтобы только они не впились ему в глотку.