Залы суда Визенгамота провожали Альбуса привычной атмосферой — тяжёлой, пропитанной чужими страхами и безысходностью. Очередное заседание по делу подозреваемых в связях с Пожирателями Смерти закончилось тем, чем и должно было закончиться: двумя оправданиями за недостатком улик и одним этапированием в Азкабан. Тот, кто говорил, что правосудие слепо, явно не видел лиц тех, кто это правосудие вершил. Слепота здесь была иного рода — добровольная, удобная, позволяющая не замечать то, что видеть и не хочется.
Лифт неторопливо поднимал волшебника с самого нижнего этажа, и Дамблдор чувствовал глухую, но ставшую привычной усталость. Ту, что копится годами, когда смотришь на одни и те же ошибки, совершаемые разными людьми, и понимаешь, что не в силах их остановить.
В Атриуме было почти пусто. Поздний вечер пятницы — большинство сотрудников уже разошлось по домам, торопясь к каминам и на аппарационные площадки, чтобы поскорее оказаться в тепле своих гостиных. Лишь редкие фигуры пересекали мраморный пол, да золотые статуи фонтана Магического Братства мерно извергали воду, создавая успокаивающий, почти гипнотический шум.
Остановившись напротив него, Альбус обернулся на лязгнувшие решётки поднявшегося наверх ещё одного лифта и тогда заметил её.
Лили вышла из лифта — видимо, поднявшего её с этажа Отдела Тайн, — и что-то негромко говорила коллеге, прежде чем они разошлись в разные стороны. Она была одна, и в том, как она двигалась, чувствовалась собранность человека, который привык к поздним возвращениям домой.
Наблюдая за ней несколько мгновений, профессор переключился с мыслей о прошедшем долгом заседании на совершенно другие: об осколках, отправленном Николасу письме и перехваченных совах. Он до сих пор не мог избавиться от этого холодка в груди, когда осознал, что всё это может значить. И что призрачное подозрение обернулось уверенностью в утечке информации.
Хорошо, что он не был настолько доверчив, чтобы отправить всё сразу. Вторая посылка, отправленная другим способом, достигла адресата. Николас получил осколки, изучил и несколько дней назад поделился с ним своими выводами.
И всё это требовало разговора с Лили, от которой он обещал не укрывать правду о происхождении её находки.
Когда Лили поравнялась с фонтаном, Дамблдор мягко окликнул её:
— Мисс Эванс. — Голос волшебника разнёсся по Атриуму негромко, но отчётливо, перекрывая шум воды. — Добрый вечер. И как удачно, что я вас сегодня встретил.
Неторопливо приблизившись к девушке, Альбус остановился напротив.
— Я как раз собирался покидать это гостеприимное место, но заметил вас и вспомнил о данном вам обещании. У меня есть кое-какая информация по поводу нашего последнего разговора. — Он чуть склонил голову к плечу. — Если у вас найдётся немного времени сейчас, я бы хотел с вами поделиться. Разумеется, не здесь.
Взгляд его на мгновение скользнул по сторонам — оценивающе, почти незаметно, — проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. Атриум казался пустым, но в Министерстве, как и в войне, нельзя было быть уверенным ни в чём.
— Но если вы устали и хотите домой, мы можем перенести разговор на другой день. — В голосе профессора не было настойчивости, только уважение к чужому времени.

— Вот и славно, — мягко ответил Альбус, и в голосе его послышалось искреннее облегчение — не от того, что Лили согласилась, а от того, что не придется откладывать этот разговор на потом. — Я знал, что на вас можно положиться.
Волшебник на мгновение задумался, мысленно перебирая возможные места для беседы. Хогсмид был универсален и удобен, но «Три метлы» в этот час наверняка полны народу — слишком много глаз и ушей. «Кабанья голова», с её мрачной атмосферой и негласным правилом не совать нос в чужие дела, могла бы подойти — Аберфорт не задаёт лишних вопросов и не любит любопытных взглядов посетителей. Но таверна его брата была местом... специфическим. И они с мисс Эванс вряд ли органично впишутся в привычную картину вечернего заведения, где собираются тёмные и просто сомнительные личности. К тому же Лили, при всех её достоинствах, выглядела слишком... правильно для такого места. Не хотелось бы, чтобы кто-то запомнил её там.
А рисковать в нынешние времена не стоило вовсе.
— Знаете, Лили, — произнёс Альбус, невольно задержав взгляд на так и оставшемся в атриуме символе Даров Смерти, — погода сегодня на удивление хороша для конца сентября, а я провёл в душных залах суда большую часть дня и был бы не прочь подышать свежим воздухом.
И профессор неторопливо направился в сторону главного выхода из Министерства. Спокойствие пустеющих коридоров, кабинетов и залов осталось позади, и вскоре прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Улица встретила их негромким гулом машин, далёкими сигналами клаксонов и светом фонарей, разгоняющих темноту. Где-то вдалеке слышались голоса и смех — Лондон жил своей обычной, неволшебной жизнью.
Они медленно двинулись вдоль улицы, не выбирая особого направления. Альбус время от времени поглядывал по сторонам — не с тревогой, а скорее с той привычной внимательностью человека, который давно привык замечать детали.
Они миновали ближайший перекрёсток, когда Дамблдор заметил в витрине небольшое кафе-булочную — уютное место с тёплым жёлтым светом за стеклом и несколькими столиками у окна, за которыми сидели обычные магглы с чашками кофе и тарелками выпечки. В нос ударил аппетитный запах свежего хлеба и корицы, такой простой и такой далёкий от всех их магических забот.
Остановившись, Альбус слегка повернул голову к Лили и произнёс с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой:
— Кажется, я начинаю чувствовать, что сегодняшний ужин прошёл мимо меня. Заседания Визенгамота славятся тем, что высасывают не только моральные силы, но и физические. А сейчас, когда мы вышли на свежий воздух... — Он чуть повёл носом, принюхиваясь. — Мне кажется, я снова вспомнил, что такое голод.
Директор посмотрел на волшебницу поверх очков-половинок, и в глазах его мелькнуло что-то почти озорное.
— Вы не будете против, Лили, если мы ненадолго задержимся? Я бы с удовольствием перекусил, а заодно... — Он кивнул в сторону уютного освещения внутри. — Там, кажется, довольно тихо, и никто не станет прислушиваться к разговору двух уставших после работы людей. Что думаете?

С лёгкой улыбкой проследовав за Лили к её любимому столику, Альбус с интересом оглядывал небольшое уютное заведение. В воздухе витал тот вкусный запах свежей выпечки, который, казалось, проникал в самые дальние уголки сознания и будил там что-то тёплое, почти забытое, очень домашнее. Когда официантка подошла к ним, волшебник, не задумываясь, повторил заказ Лили — булочка с орехами, булочка с корицей и стакан морса. Выбору мисс Эванс он доверял.
— Вы хорошо знаете это место, — заметил он, устраиваясь напротив девушки. — И, судя по всему, оно вас не подводило. Мне даже жаль, что я не заглядывал сюда раньше.
В ожидании заказа вопрос Лили повис в воздухе, и Дамблдор позволил себе небольшую паузу — не для того, чтобы потянуть время, а чтобы собраться с мыслями и решить, с чего именно начать этот непростой разговор.
— Результаты есть, — наконец произнёс он, и голос его стал чуть тише, словно он опасался, что даже стены маггловской булочной могут оказаться слишком любопытными. — И они, скажем так, превзошли мои ожидания. Но прежде чем я перейду к сути, позвольте задать вам один вопрос, Лили.
Пожилой волшебник чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы на столе, и посмотрел на девушку поверх очков-половинок.
— В Хогвартсе, как вы знаете, существует курс алхимии, но он считается исключительным факультативом. Его редко выбирают, потому что эта наука сложна и требует терпения, а зельеварение кажется более доступным и практичным. Но сейчас мне интересно: что вы знаете об алхимиках? О тех, кто посвятил себя поискам философского камня, эликсира жизни, трансмутации металлов? — Альбус сделал паузу, внимательно глядя на волшебницу перед собой. — И, если быть более конкретным, что вам известно о человеке по имени Парацельс?
Дамблдор выдержал паузу, давая девушке время вспомнить или, возможно, удивиться неожиданному повороту разговора.
— Я спрашиваю не просто так, — добавил он мягко. — Имя этого алхимика имеет прямое отношение к тем кристаллам, которые вы нашли в музее. И к тому, что с ними произошло. Но прежде чем я расскажу вам то, что удалось выяснить моему знакомому, мне хотелось бы понять, насколько вы знакомы с его работами. Иногда ответы кроются там, где мы меньше всего ожидаем их найти. И иногда — в том, что мы уже знаем, но не придаём этому значения.

Выслушав Лили с неизменным вниманием, Альбус сделал глоток морса, когда волшебница замолчала, позволив себе насладиться вкусом — в меру кислым, в меру сладким, именно таким, каким и положено быть хорошему морсу. Затем он аккуратно отломил кусочек булочки с орехами, попробовал и одобрительно кивнул.
— Вы правы, Лили, — сказал он, промокнув губы салфеткой. — Выпечка здесь действительно заслуживает отдельной похвалы. Вероятно, зная теперь об этом месте, мои посещения Министерства Магии по рабочим вопросам станут более приятными.
Чуть отодвинув от себя блюдце со снедью, директор сцепил пальцы на столе, возвращаясь к разговору.
— Что касается ваших знаний о Парацельсе... — В голосе его не было ни снисходительности, ни разочарования, только спокойная констатация факта. — Они вполне достаточны для того, кто не посвятил себя изучению алхимии. И я спрашивал не для того, чтобы проверить вас или уличить в незнании. Мне просто важно было понять, с чего начать и какие детали стоит пояснить, а какие можно опустить.
Помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, профессор продолжил:
— Вы упомянули, что Парацельс занимался колдомедициной — это так. И более того — именно это и принесло ему известность далеко за пределами магического мира. В нескольких городах и поселениях он остановил распространение чумы, которая угрожала жизням как волшебников, так и магглов. Для своего времени он был и гением, и героем. Он не боялся бросить вызов ни церкви, ни коллегам-волшебникам, ни самой смерти.
Взяв стакан с морсом, делать глоток Дамблдор не стал — лишь покрутил его в руках, глядя на отсветы от лампы на краю стекла.
— И здесь, Лили, мы подходим к тому самому месту, где его история пересекается с вашими кристаллами и с тем вопросом, который мы обсуждали с вами в прошлый раз. Помните? О том, можно ли наделить волшебным даром того, кто его лишён.
Брошенный на девушку взгляд поверх очков-половинок стал серьёзнее, хотя в уголках губ всё ещё пряталась тёплая, почти печальная полуулыбка.
— Парацельс, в отличие от многих своих современников, не искал бессмертия. Философский камень, эликсир жизни — да, он занимался и этим, но не ради себя. У него была дочь, и она родилась сквибом. И он, Лили, как и многие родители до и после него, пытался найти способ вернуть ей дар. Или даровать его, если считать, что его никогда не было. И в ходе своих поисков и исследований Парацельс создал два кристалла.
И всё же под новую небольшую паузу Альбус сделал глоток.
— Первый он назвал Lapis Prima — Первокамень. Но было у него и другое имя, которое сам творец использовал в своих дневниках: Cor Homunculus — Сердце Гомункула. Это был прототип философского камня — неудачный, как считал сам Парацельс, потому что он не мог превращать металлы в золото и не давал бессмертия. Его сила была иной, более... примитивной, если угодно. В нём была заключена Spiritus Mundi — Дух Мира. Чистейшая искра жизни, лишённая формы и воли. Она не творит, не преображает, не подчиняется разуму. Она — оживляет, если так можно выразиться. Вдыхает жизнь.
Альбус сделал паузу, давая Лили время осмыслить услышанное.
— Второй кристалл назывался Speculi Lapis — Зеркальный Камень. Или Сосуд Подражания. Его сила была не в творении, а в отражении. Он вбирал в себя мысли, страхи и мечты тех, кто находился рядом. Например, все образы из книг, легенд, воспоминаний — и отражал их наружу. Он был как великий мим, вечный подражатель, не имеющий своего лица.
В глазах волшебника мелькнула тень задумчивости.
— Вы сказали, что в музее оживали восковые фигуры, дракон и единорог. Что Шон мог творить магию, которой никогда не учился. И что оба кристалла оказались рядом — один в музее, второй на брелоке у маггла. — Альбус чуть наклонил голову. — Они были созданы как пара — как Сердце и Зеркало. По отдельности каждый из них — просто древний артефакт, любопытный, но почти бесполезный. Вместе же... вместе они создают то, что вы видели. Зеркало даёт форму, а Сердце вдыхает жизнь. И когда Шон вошёл в музей, его мысли и фантазии, его страхи и мечты — всё это Зеркало впитало и передало Сердцу. А Сердце оживило. Не по своей воле и не по чьей-то команде, а просто потому, что таково его свойство.
Вновь отщипнув кусочек булочки, волшебник отправил его в рот и прожевал, прежде чем с легкой улыбкой добавил: 
— Представьте, что было бы, окажись вы в комнате ужасов.
Скорее всего, Лили, не обделенной живым умом и фантазией, это не составит труда.
— Парацельс был гением своего времени, — И в констатации этого факта звучала мягкая печаль. — Он создал два кристалла, которые вместе могли даровать волшебство его дочери. Они бы не изменили её природу, и она не стала волшебницей, но смогла бы прикоснуться к магии и придать ей форму. Но он не успел довести работу до конца.

Внимательно дождавшись, пока Лили закончит, Альбус лишь затем ответил — не торопясь, словно взвешивая каждое слово.
— Что касается других детей... — Он чуть покачал головой. — В известных мне источниках нет упоминаний о других наследниках Парацельса. Дочь была поздним ребёнком, долгожданным и, как это часто бывает, единственным. Возможно, именно поэтому её судьба стала для него такой трагедией. И да, вы правы, Лили: сведения о ней самой почти не сохранились. История запоминает творцов и гениев, а не их семьи, если только семья сама не становится частью легенды.
Сделав ещё один глоток морса, Дамблдор аккуратно поставил стакан на стол.
— Осколки, которые вы мне передали, принадлежат, если я правильно понимаю выводы Николаса, Speculi Lapis — Сосуду Подражания. — Волшебник чуть склонил голову к плечу. — Тому самому Зеркальному Камню, который впитывал мысли, страхи и мечты. А Lapis Prima, Сердце Гомункула, находился в музее, дожидаясь своей пары. Впрочем, возможно, до того, как он стал частью выставки, он был где-то ещё. Этот путь, увы, отследить будет гораздо труднее, и я не уверен, есть ли в этом смысл.
Пауза вышла невесомой и достаточной, чтобы успеть отщипнуть ещё кусочек булочки с орехами и прожевать его.
— Да, кристаллы работали, с этим трудно не согласиться. Но полагаю, что Парацельс счёл свою работу неудачной из-за их… неуправляемости. Он создал механизм, который не мог контролировать. — Волшебник чуть наклонился вперёд. — Представьте, что было бы, если бы ребёнок — его дочь — носила при себе Сосуд Подражания. Ведь не только её мечты, но и страхи, ночные кошмары или детские обиды воплощались бы в жизнь и обретали форму. Каждый день, без возможности остановить это иным способом, кроме как разделить кристаллы. — Дамблдор покачал головой. — Такой дар мог бы обернуться для девочки проклятием. И Парацельс, как любящий отец, не мог пойти на это. Возможно, он искал ещё и способ объединить функции обоих кристаллов в одном предмете. Эти подробности мне, к сожалению, неизвестны, но...
Он замолчал, и в этом молчании тенью проступило что-то личное, глубоко спрятанное, но оттого не менее острое.
— Его дочь умерла. — Голос Альбуса стал тише. — От чумы. Той самой чумы, которую он помог остановить в нескольких городах. Великий гений, спасший множество чужих жизней... не смог уберечь собственного ребёнка.
И во взгляде, поднятом на Лили, мелькнули тень и отголосок собственной давней потери. Пусть не ребёнка, но сестры.
— После этого он забросил работу над кристаллами. Возможно, потому что смысл в ней исчез. Возможно, потому что напоминание о неудаче было слишком болезненным. Возможно, потому что он понял: даже если бы он довёл их до совершенства, это не вернуло бы её. История не сохранила нам ответа, но кристаллы остались. И спустя столетия нашли друг друга и вас.
Если для Альбуса и было что-то удивительным, так это то, почему алхимик сам не уничтожил оба кристалла или хотя бы один из них. Просто не подумал об этом? Или планировал когда-то в будущем вернуться к этой работе, но не сложилось? Этих ответов, увы, у него не было.
— Так что Парацельс действительно не завершил свою работу. Ни он, ни кто-либо после него. То, что вы видели в музее, — это не финальная версия замысла, а черновик. Грубый, опасный и неуправляемый. И вы сделали единственное, что могли, — уничтожили его, прежде чем он причинил кому-то вред.
Дамблдор замолчал, давая девушке время переварить всё услышанное, а сам обратил внимание на свой перекус.

— Тише, Лили, — мягко произнёс Альбус, хотя в глазах его мелькнуло понимание — он и сам ожидал подобной реакции. — Ирония судьбы, жестокая и несправедливая. Спасая других, он не уберёг самого близкого человека. История знает немало подобных трагедий, но от этого они не становятся легче.
Волшебник помолчал, давая девушке время справиться с эмоциями и раздумывая над её последним вопросом, и лишь затем продолжил:
— Знаете, Лили, магия редко уходит из артефактов навсегда. Даже из сломанных, разбитых и разрушенных. Возьмите, к примеру, волшебные палочки. Даже обломками можно колдовать — магия будет слабой и нестабильной, порой непредсказуемой, но она остаётся. Потому что суть, сама сердцевина предмета, то, что делает его магическим, — это не только целостность формы.
Дамблдор чуть наклонился вперёд, понижая голос:
— Так и с найденными вами осколками — в них осталась магия. Часть того, что задумал Парацельс. Однозначно, что не вся — форма разрушена, и связь между кристаллами сейчас утрачена, но искра... — Он сделал паузу. — Искра волшебства в них ещё теплится.
Устремлённый на девушку поверх очков-половинок взгляд светился интересом.
— Вопрос в том, что с этой искрой можно сделать. По отдельности, без пары, каждый из кристаллов почти бесполезен. Сердце без Зеркала не знает, что оживлять. Зеркало без Сердца не может воплотить то, что отражает. Вы уничтожили оба, и это было верным решением в той ситуации, но... — Альбус позволил себе лёгкую, чуть загадочную улыбку. — Остатки их сути всё ещё могут представлять интерес.
Замолчав на мгновение, профессор словно раздумывал, стоит ли продолжать, а затем решился:
— Если вам интересно... и если вы хотите понять, на что ещё способны эти осколки, как они ведут себя без пары, можно ли из них извлечь что-то новое или, возможно, даже создать нечто иное... — Дамблдор чуть развёл руками. — Я мог бы предложить вам провести несколько экспериментов. Вместе. У меня есть кое-какое оборудование и, смею надеяться, достаточно знаний, чтобы такие опыты были безопасными.
В глазах его зажглись те самые искорки, которые Лили уже успела заметить в прошлый раз — живые, почти мальчишеские, выдающие в нём не умудрённого годами директора, а вечного исследователя, для которого каждая загадка была приглашением.
— Разумеется, это только предложение. Вы вольны отказаться и делать всё, что сочтёте нужным. Но, если честно, Лили... — Он чуть склонил голову к плечу. — Мне кажется, что вам это интересно. Не только как сотруднице Отдела Тайн, но и как человеку, который своими руками разбил эти кристаллы и спас от них музей. Вы заслуживаете узнать, что вы уничтожили. И что, возможно, ещё можно спасти.
Давая Лили время на размышление, профессор облокотился на спинку стула, и только кончики его пальцев неторопливо выстукивали по столу какой-то незамысловатый ритм.
— К слову, а вы знаете, к кому попали осколки второго кристалла?

— Не стоит себя корить, Лили, — мягко произнёс Альбус, заметив её огорчение. — Вы не могли предусмотреть всего. И, честно говоря, даже если бы осколки второго кристалла оказались у вас, это не изменило бы главного — материала для исследований у нас и так достаточно. Но, возможно, утрата осколков второго кристалла даже к лучшему — меньше искушения повторить то, что едва не вышло из-под контроля в музее.
Небольшую паузу директор заполнил новым глотком морса.
— Что касается Николаса... — В голосе Дамблдора послышались тёплые нотки, и он чуть усмехнулся, словно только что осознал свою оплошность. — Простите, Лили, я, кажется, забыл представить своего друга. Весь этот разговор я называл его просто по имени, словно это само собой разумеется, что вы должны догадаться, о ком идёт речь. А ведь Николасов в мире немало.
И взгляд, обращенный на Лили поверх очков-половинок, был слегка виноватым.
— Речь идёт о Николасе Фламеле. Том самом, которого вы сегодня уже упомянули. Именно он по моей просьбе провёл первичный анализ осколков. Но боюсь, что в своем почтенном возрасте он стал слишком домоседом и едва ли согласится покинуть свой дом в Луаре ради наших экспериментов. Да и мне было бы неловко его сейчас тревожить.
Не самое подходящее время и не самое подходящее место. И лучше бы Николасу и его супруге находиться пусть и относительном, но отдалении от тех событий, что охватили Магическую Британию.
— Однако при желании мы всегда сможем поделиться с ним тем, чего добьемся. Николас всегда интересовался подобными артефактами, и я уверен, что наши результаты его не оставят равнодушным.
Но это — потом, потому что сперва этих результатов нужно добиться. И при условии, что Лили не будет против.
— Я рад, что вы согласились. Честно говоря, я опасался, что вы откажетесь — работа в Отделе Тайн отнимает много времени, не говоря о некоторых… других обязанностях. Да и у молодых людей наверняка есть и другие интересы, чтобы посвящать время им, а не древним артефактам и чуть менее древним старикам.
Улыбка в словах профессора от последних слов была ощутимой и тёплой.
— Я мог бы пригласить вас на выходные в Хогвартс, там есть всё необходимое для подобных опытов. Но... — Директор качнул головой. — В последнее время меры безопасности в школе значительно усилились. Я обязан им следовать и не могу сделать исключения даже для себя. Или тем более для себя, но что… Если…
Любые другие места, конечно, были. Да даже штаб Ордена — чем не подходит? Но для исследований нужна определенная доля уединения и покой. И если не Хогвартс, то Альбус знал всего одно место, куда никто просто так не придет.
— Если не возникнет иных обстоятельств и дел, как насчет следующего воскресенья? В Годриковой впадине есть место, где никто не потревожит нас, да и мы не доставим никому беспокойства.

— В Годриковой Впадине, — в голосе волшебника послышалась та особая, едва уловимая теплота, с которой люди произносят названия мест, где прошло их детство или родилось множество ценных воспоминаний, — остался дом моих родителей. Ни я, ни мой брат в нём не живём, и единственные, кому мы можем помешать в следующее воскресенье, — это скопившаяся за десятилетия пыль да пауки, которые, надеюсь, будут достаточно благоразумны, чтобы не лезть нам под руку.
Позволив себе легкую, немного грустную улыбку, Альбус допил морс из своего стакана и принял следующий вопрос Лили с той же серьёзностью, с какой относился к любым вопросам, не разделяя их на важные и не очень.
— Николас однажды предлагал мне эликсир бессмертия. Это было много лет назад. Сразу после того, как... — Он запнулся на мгновение, и тень промелькнула на его лице. — Практически сразу после того, как закончилась одна очень тёмная глава магической истории.
И взгляд, обращенный на Лили, был спокойным и уставшим.
— Я отказался. Понимаете, Лили, в бессмертии, конечно, есть своя привлекательность. Бесконечное изучение мира, познание, возможность увидеть то, что не суждено увидеть никому из смертных, просто потому что окружающий нас мир велик, а жизнь очень коротка. Николас видит в этом именно такую ценность — бесконечный эксперимент. Или же книгу, которую никогда не придётся закрывать.
Директор чуть склонил голову к плечу.
— Но я вижу иначе. Для меня ценность жизни — в её ограниченности и в том, что время уходит. В том, что каждый миг неповторим, и мы вынуждены выбирать, на что тратить отмеренные нам дни, и этот выбор делает нас теми, кто мы есть. — В голосе его зазвучали тихие, почти философские нотки. — Бесконечность, Лили, может оказаться тюрьмой. Особенно если ты уже видел достаточно, чтобы понять: мир не становится лучше только от того, что ты живёшь дольше.
Замолчав на мгновение, профессор посмотрел на девушку с мягким, почти отеческим любопытством.
— А вы, Лили? Что вы думаете о бессмертии? — спросил он негромко. — Если бы вам предложили такой дар — возможность жить вечно, изучать, познавать, видеть, как сменяются столетия, — отказались бы вы или приняли? Это непростой вопрос, я знаю. Но мне всегда было интересно, что думают о нём молодые люди, у которых ещё вся жизнь впереди.

Чем дольше Лили говорила, тем мягче становился взгляд профессора. И когда она замолчала, он не сразу ответил — дал тишине возможность сделать свою работу, успокоить, позволить сказанному осесть.
— Спасибо, что поделились, Лили, — наконец произнёс Альбус негромко. — Я нахожу в ваших словах глубокую мудрость. Ту, что приходит не с годами, а с опытом потери и умением чувствовать.
Осторожно наклонившись вперед, он облокотился локтями о стол, а во взгляде за стеклами очков засветилось что-то тёплое, почти утешающее.
— Мысль о том, что после смерти можно встретиться с теми, кого любил и потерял, — она, знаете ли, очень стара. И очень человеческая. Многие великие умы пытались доказать или опровергнуть её, но истина, как это часто бывает, осталась где-то посередине, доступная лишь вере. И я, Лили, всегда находил в этой мысли утешение. — Он запнулся на мгновение, и тень снова пробежала по его лицу. — Мне тоже хочется верить, что когда-нибудь я снова смогу встретиться с теми, кого любил и кого потерял.
Помедлив, волшебник склонил голову к плечу.
— И надежда на то, что смерть — это не конец, а всего лишь переход в иное состояние, — она делает жизнь выносимой. Особенно в такие времена, как наши.
Дамблдор взял стакан, понял, что он пуст, и поставил обратно.
— Вы молоды, но уже потеряли родителей. И говорите о встрече с ними как о чём-то светлом, а не пугающем, и это дорогого стоит. — Во взгляде поверх очков-половинок не было ни жалости, ни снисходительности — только искреннее уважение. — Не каждый взрослый способен смотреть на смерть с таким спокойным достоинством. Что же касается ваших родителей и сестры... — Альбус помолчал, осторожно подбирая слова. — Я не знаю всех обстоятельств, Лили, и не берусь судить о том, что произошло между вами и Петунией. Но одно я знаю точно — семейные узы, те, что дарованы нам при рождении, это нечто большее, чем просто кровь. Они не всегда бывают лёгкими, не всегда приносят радость, но они — часть нас самих. И когда мы теряем их, теряем и что-то в себе. Впрочем, я не вправе давать вам советы в том, в чём сам никогда не был успешен.
И волшебник позволил себе грустную, чуть виноватую улыбку.
— У меня есть младший брат, и наши с ним отношения... назовём их сложными. Мы всегда с трудом находили общий язык, расходились в очень важных вещах, и были времена, когда расстояние между нами казалось непреодолимым. Но, знаете, Лили, — голос его стал тише, — ничто на свете не вечно. Всё проходит — и хорошее, и плохое, но семейные узы — это не только кровь, но и любовь. А любовь — это не про чувства. Любовь — это про поступки. Это осознанный и добровольный выбор, который ты делаешь снова и снова. Даже когда кажется, что всё потеряно. Даже когда проще было бы отвернуться. Нам с Аберфортом удалось сохранить и отчасти восстановить то, что, казалось, разрушено навсегда. Не до конца, быть может, но настолько, чтобы мы могли называть друг друга братьями.
И вновь обращенный к Лили взгляд был наполнен мягким, ободряющим теплом.
— Я не говорю, что это легко. И не возьмусь утверждать, что это всегда возможно. Но если когда-нибудь вы захотите восстановить ту нить, что связывала когда-то вас с сестрой, то я верю, что вы найдете в себе для этого силы и сможете пройти этот путь.