Так она говорила, что не была.
Я точно помню. Или почти точно. Мейсон, я никогда не была в Белой Виверне, я так хочу туда с тобой, и в моей голове ответ стоял нормальный: не была. Ну если была - ничего страшного. Ещё раз побудет. Мне от этого хуже не станет.
Я захожу следом за ней. Внутри людей мало: пара столов занята, у стойки кто-то сидит над кружкой, в дальнем углу тянет тихой музыкой. В субботу здесь веселее. Утро субботы вообще лучше: ещё не совсем утро, больше похоже на продолжение пятницы, только у всех лица честнее. Воскресенье слабее. Но тоже можно жить.
Лексис выбирает дальний стол. Идёт уверенно, снимает мантию, перекидывает через спинку стула. Я бы и платье с неё снял. Ноги, колени, линия шеи, открытая спина, когда она двигается у стула. Хорошо. В магазине тоже было хорошо, но там мешали Таттинг, рубашки и необходимость думать о ткани.
Я снимаю свою мантию и отхожу к вешалке в углу. Вешаю аккуратно. Мантия Морисио Мёриса не валяется на стульях в заведениях, где люди уже с утра держатся за эль. Возвращаюсь к столу, подвигаю свой стул ближе к Лексис и сажусь не напротив, а сбоку. Так удобнее. И стол нормальный. Дерево старое, тёмное, без липкой дряни на краю. Уже неплохо.
Она спрашивает, в чём я в следующий раз буду восполнять её пробелы в образовании.
- У меня много идей, - говорю и подмигиваю.
Меню мне не надо. Пусть МакФасти изучает буквы - я и так знаю, что нам нужно. Подзываю гарсона.
- Привет. Нам воскресное жаркое, два эля, - говорю я. Потом добавляю: - И ещё мне стакан воды.
Заказ сделан. Если Лексис захочет ещё что-то - добавит. Не немая. Да и она уже сама сказала: мясо. Я заказал мясо.
Я откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги под столом и чувствую, как рубашка удобно сидит на плечах. Не эта. Новая. Та, которую заберу завтра.
Стаканы звякают у стойки. Где-то открывается дверь на кухню, и оттуда тянет жареным мясом, жиром, луком и горячим хлебом. Вот это у кого-то завтрак. Поздний, нормальный. Я смотрю на стол, потом на Лексис. Она сидит, закинув ногу на ногу, руки у колена, платье держится нормально. Вид хороший.
Я кладу оба локтя на стол и смотрю на неё.
- Что у тебя было на этой неделе? Кроме того, что ты увела меня от сапог.
Вот.
Пусть знает.

- Ладно, - пожимаю плечами. - Раз ты настаиваешь.
Хочет исправить недоразумение с сапогами - пусть исправляет. Люди ценят свои добрые поступки. А ещё люди ценят человека, которому делают добрые поступки. Смотрят потом на себя в зеркало и думают: какой я хороший человек, купил Трэмбли сапоги. Мне не жалко. Пусть будет хорошим человеком.
Если сапоги окажутся ужасными, их можно спрятать под лестницей. Или надеть на пугало. Скоро Хеллоуин.
Я не отвожу от неё взгляд, пока она оборачивается и теребит цепочку. Пальцы тянут кулон вниз, отпускают, снова ловят. Цепочка скользит по коже. Шея открыта сбоку. Я смотрю туда и прикусываю губу.
Руки заняты. Хорошо. Значит, рубашку с меня прямо здесь она пока не сорвёт.
- С внучкой или оригиналом? - спрашиваю про Кегг.
Потом начинается Румыния.
Я киваю.
Румыния. Конечно. Одна ведьма в Румынию, другая в Китай, третья завтра бросает всё и уезжает жить к морю. Дат нет. Конкретики нет. Ничего нет. Есть только мечты, голос и я задумалась.
Ага. Задумалась.
- Румыния. Круто, - говорю я. - Слышал, там есть… румыны.
Проще согласиться. Пусть думает, что я воспринимаю это всерьёз. Мне не сложно. Ведьмам иногда надо, чтобы их грандиозные планы не трогали руками и не проверяли на прочность. Сказала Румыния - значит, Румыния. Через неделю будет Япония, потом книга, потом новая мантия, потом я вообще не это имела в виду. Нормально.
Она спрашивает про мою неделю.
- Да ничего особенного. Работа, квиддич, встречи с выпускниками факультета.
Приносят еду.
Тарелки ставят на стол. Мясо, картофель, овощи, подливка в маленьком кувшине, хлеб сбоку. Две кружки эля. Стакан воды. От мяса идёт жар, подливка густая, тёмная, по краю тарелки уже собирается жир. Нормально. Вот это еда.
Я беру эль, делаю глоток и ставлю кружку обратно. Пена остаётся на верхней губе. Стираю большим пальцем.
Мясо пока слишком горячее. Пусть дойдёт.
Под столом её колено рядом с моей ногой. Я опускаю руку и кладу ладонь сверху. Пальцы ложатся на кожу, большой палец уходит ниже, под колено. Проводит один раз. Второй. Медленнее.
Ладонь сдвигается выше на пару дюймов. Пальцы сжимают сильнее, удерживают, отпускают. Большой палец проходит по внутренней стороне, возвращается к колену и снова поднимается. Я не смотрю вниз. Смотрю на неё.
- На этот месяц ещё много планов.
Пусть знает. Я не сижу где-то на полке в ожидании, когда ведьма решит устроить себе интересный четверг.
Большой палец снова проходит под её коленом. Ниже. Потом обратно. Ладонь остаётся на месте.
- Почему тебе издатель вообще что-то указывает? Когда хочешь - тогда пишешь.
Писатели ведь для этого и нужны. Поздно вставать, ничего не делать и говорить, что работают. А если им ещё сроки ставят, тогда это уже не писатель, а обычный несчастный человек с чернилами.
Руку с её колена не убираю.

- Ты входишь, - говорю я.
Ладонь остаётся у неё на колене. Большой палец проходит ниже, под колено, возвращается обратно. Пальцы сверху чуть сжимаются. Колено уже ближе, чем было минуту назад. Ну вот. Нормально.
Квиддич и Гебриды - это уже большая часть недели. А неделя - большая часть месяца. Люди почему-то недооценивают календарь. Думают, там много места. Нет там места.
- А ещё в субботу в музей, - добавляю я. - И до конца месяца надо в Корнуолл сгонять. Магглы там бедные.
Вот и рассказал о планах. Достаточно. Вдаваться в подробности желания нет. Прямо сейчас её колено интересует меня больше Салазаром забытого полуострова, музея и всех магглов, которые там по бедности копаются в земле, ловят рыбу или что они ещё делают у моря. А ещё эль.
Я беру кружку и делаю два больших глотка. Холодный, горький, с плотной пеной. Хорошо. Ставлю обратно и выдыхаю через нос.
Она поворачивается ко мне. Я смотрю на неё и на секунду перестаю думать о эле. Шея, кулон, чёрное платье. Надо бы уже уйти отсюда. Забрать её в место тише. Но мясо только принесли. Плохое время для правильных мыслей.
Ладонь сдвигается выше.
Пальцы идут от колена вверх. Большой палец остаётся сбоку, проводит по коже и возвращается назад. Ещё дюйм. Пауза. Пальцы сжимаются, держат, потом отпускают. Один палец поднимается выше остальных, задевает край платья и останавливается там.
Ткань чуть цепляется за костяшку. Я двигаю пальцем под неё. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы платье перестало быть границей и стало помехой. Большой палец проходит снаружи, остальные остаются выше, на коже.
- Не понимаю, зачем тебе это издательство, - говорю, глядя ей в лицо. - Пошли их.
Рука смещается сбоку. Ладонь разворачивается, пальцы ложатся уже не сверху, а по внутренней стороне бедра. Большой палец остаётся снаружи, остальные уходят ближе под край платья и останавливаются. Я смотрю на её лицо. Смотрю, как она говорит. Как держит себя. Как делает вид, что всё ещё обсуждает издательство.
Она спрашивает, горячо ли.
Я смеюсь и убираю руку.
Не сразу. Сначала пальцы ещё раз сжимаются выше колена, потом ладонь уходит. Спокойно. Как положено.
- Горячо? - повторяю. - Трэмбли в детстве едят оленей прямо с огня. Которых сами охотили и свежевали.
Такое Трэмбли делают только в моих ночных мечтах о сиротской жизни, где я живу с эльфом в лесу, сплю на шкурах и никому ничего не должен. Об этом ей знать не надо. О таких вещах вообще говорят только после очень большого количества Огдена. И то редко.
Я беру эль, делаю ещё глоток и ставлю кружку ближе к тарелке. Потом беру нож и вилку. Мясо уже не дымит так нагло, но жар всё ещё идёт от куска. Отрезаю край, провожу по подливке, подцепляю картофель сбоку и отправляю в рот.
Горячо.
Очень горячо.
Но я жую спокойно. Не морщусь. Не дышу ртом. Не хватаюсь за воду. Просто держу лицо и пережёвываю. Мясо мягкое, жирное, с солью и луком, подливка густая, картофель снаружи хрустит, внутри рассыпается. Нормально.
Запиваю элем, только потом смотрю на Лексис.
- Ешь. Мясо теплее не станет.

Я отрезаю ещё кусок мяса, макаю в подливку и отправляю в рот. Лексис спрашивает, кто её будет печатать.
Странный вопрос. Сначала надо книгу написать, а потом о печати думать.
- Кого-нибудь заставим, - говорю я с полным ртом.
Получается не так чётко, как должно. Мясо мешает дикции. Неприятно, но простительно: оно вкусное. Я подмигиваю ей и улыбаюсь, всё ещё жуя. Пусть не думает, что вопрос сложный. В мире полно людей, которых можно заставить сделать полезную вещь. Или вежливо попросить.
Я проглатываю и снова берусь за нож.
Жаркое неожиданно хорошее. Мясо режется легко, внутри мягкое, с тёмным соком у края. Подливка густая, липнет к ножу, стекает обратно на тарелку медленно. Картофель хрустит снаружи и разваливается внутри. Я цепляю его вилкой вместе с мясом, провожу по подливке и ем. Горячо уже терпимо. Во рту соль, жир, лук, мясо. Нормально. Даже неплохо.
Я и сам не замечаю, как тарелка быстро пустеет. Только что там была приличная порция, а теперь половина уже исчезла. Лексис тоже не отстаёт. Тарелка перед ней выглядит гораздо серьёзнее, чем несколько минут назад. Вот это аппетит у ведьмы. А утром вафли. Вафли. На завтрак. Надо будет когда-нибудь объяснить ей разницу между едой и сладкой подставкой для джема.
Она спрашивает про детство.
Я поднимаю кружку с элем, делаю глоток и смотрю на неё поверх края. Пена касается губ, холод идёт по языку, потом ниже, в горло. Я пью ещё, дольше, запрокидывая кружку сильнее. Глоток, второй, третий. Ставлю кружку обратно, провожу большим пальцем по нижней губе и только потом отвечаю.
- Я рос с сёстрами, - говорю серьёзно. - Так что рано понял, что всегда прав.
Пауза.
- А ещё кабаны.
Кабаны важны. Наверное. Очень. Не может нормальное детство пройти без кабанов, болота, палок, чужого визга и хотя бы одного взрослого, который кричит тебе не лезть туда, куда ты уже залез. Хотя в Англии, кажется, кабанов в лесах совсем нет. Или есть? Давно я дома не был.
Лексис спрашивает про Корнуолл.
Я режу мясо, не сразу отвечаю. Сначала ещё кусок. Потом картофель. Потом эль.
- В Корнуолле скалы, холмы, леса, реки и океан, - отвечаю. - О бедности я говорил?
Кажется, говорил. Если нет - надо было. Магглы там бедные. Это сразу понятно по самому слову Корнуолл. Слышишь Корнуолл - и сразу понимаешь: где-то мокрый мужик тащит сеть, ругается на море, на жену и на жизнь. Наверное, заслуженно.
Я допиваю эль несколькими большими глотками. Кружка становится легче, пена оседает на стенках. Ставлю её обратно и смотрю на тарелку Лексис. Она тоже уже нормально поела. Отлично. Значит, можно двигаться дальше.
Я бросаю на стол горсть сиклей. Монеты звякают о дерево, одна катится к краю, я прижимаю её пальцем и оставляю рядом с остальными. Хватит. Даже с чаевыми. Пусть радуются, что кормили Трэмбли в воскресенье утром.
- Пошли давай.
Поднимаюсь первым. Стул скребёт по полу. Я забираю её мантию со спинки стула, встряхиваю и раскрываю за её спиной, чтобы она просунула руки в рукава.
Не потому что я вдруг стал домашним эльфом с хорошей осанкой. Просто если дать ведьме одеваться самой, она может ещё пять минут поправлять волосы, застёжку, складку, настроение, смысл жизни и что там у них ещё требует внимания перед дверью.
Я держу мантию ровно.
- Как сильно ты любишь тюленей?

Она кладёт ладони мне на грудь и улыбается так, что я на секунду смотрю только на лицо.
Вот оно.
Прижалась, глаза горят, сейчас ещё подпрыгивать начнёт прямо посреди заведения. Тюлени. Надо было сразу спрашивать про тюленей. Драконы, рубашки, Гебриды, Румыния, издательства - всё это можно было обойти одним нормальным вопросом про жирных морских зверей с усами.
- Значит, сильно любишь.
Беру её руки со своей груди. Не отпускаю сразу. Обе ладони оказываются в моих, пальцы у неё тёплые после бокала и еды. Большим пальцем провожу по костяшкам одной руки, потом по другой. Коротко. Не для нежности. Просто потому что они уже здесь, и я могу. Потом разворачиваюсь и веду её к вешалке.
- Тогда купальник с мехом точно нужен, - смеюсь.
Надеваю свою мантию, поправляю ворот и провожу ладонью по плечу, чтобы ткань легла нормально. Рука ложится ей на спину. Не толкаю. Просто задаю направление к выходу.
Тюлени напоминают ей котят. Гриффиндорка. У них всё в итоге котята. Котята, храбрость, странные шарфы, моральные победы и другие причины, по которым взрослые люди отказываются заводить детей.
Я открываю дверь, и с улицы сразу тянет холодом. После мяса, эля и жаркой кухни воздух неприятно чистый. Нормально. Не смертельно. Мы выходим на крыльцо, дверь за спиной закрывается тяжёлым деревянным стуком. Я кладу руку ей на талию и притягиваю ближе. Крепко.
- Меня пригласили в Стрелы.
Пусть знает. Новость важная. Не каждый день чародея приглашают туда, где понимают, что с бладжером надо обращаться грубо, а не писать о нём сочинения. Я достаю палочку, коротко смотрю на улицу, на проход между домами, на пустой кусок камня у ступеней.
Взмах.
Мир сжимается резко. Крыльцо, вывеска, камень под ногами - всё уходит в одну тугую чёрную точку. Рёбра давит, плечо дёргает, пальцы на её талии сжимаются сильнее. Ещё миг - и под ногами уже другой камень.
Ветер бьёт в лицо сразу.
Сильный, мокрый, солёный. Волосы летят в глаза, мантия хлопает у ног, несколько холодных капель попадают на щёку и губы. Я морщусь, убираю прядь со лба и крепче держу Лексис за талию, пока земля под ногами окончательно перестаёт спорить с аппарацией.
Перед нами серый горизонт. Море тянется далеко, тяжёлое, широкое, без единого нормального края. Волны идут к берегу и разбиваются о камни белой пеной. Неподалёку торчит маяк, высокий, бледный, с тёмной верхушкой. Позади - двухэтажная маггловская хижина с башенками и узкими окнами. Кто-то очень старался сделать из неё замок. Я бы её себе отобрал.
Я оглядываюсь, проверяю место. Камни, трава, мокрая тропинка вниз, море. Людей рядом нет. Отлично.
Ветер снова швыряет капли в лицо. Я вытираю щёку большим пальцем и смотрю на Лексис.
- Ну?

- Так они со школы меня хотят, - пожимаю плечами. - Просто, как и все остальные, считали, что не дотягивают до моего уровня.
Ветер бьёт в лицо, лезет под ворот мантии, треплет волосы. Я смотрю на море. Серое, громкое, мокрое. Внизу вода разбивается о камни, дальше тянется берег, трава на склоне лежит в одну сторону. Место неприятное. Холодное. Мне нравится.
- Ничего. История у них красивая. Со мной быстро на вершину взлетят.
Вообще я не так уж хотел играть в квиддич. Не всерьёз. Квиддич - это Клары: тренировки, идиоты с амбициями, зрители, которые думают, что понимают игру, и капитаны, которые тоже идиоты. Но на днях я хорошо поспал. Три дня. Нормально поспал. После такого многое становится ясно. Например, что буквы я ненавижу, а летать люблю.
Выбор очевидный.
Я перевожу взгляд с моря на Лексис. Она всё ещё радостная. Слишком радостная для человека, который только что узнал, что будет играть против меня. Правый угол губ сам уходит вверх.
- На лопатки я тебя уже ложил, - смеюсь. - Ты не жаловалась.
И вот теперь в голове сразу появляется лишнее. Не море, не тюлени, не Стрелы. Она на груди, её руки, её ноги, мокрая мантия где-то в стороне. Хороший план. Очень. Если бы здесь не было ветра, камней и вероятности, что какой-нибудь тюлень станет свидетелем. Хотя так даже лучше.
Лексис берёт меня за руку и тянет вниз по тропе. Я иду за ней, почти сразу перехватываю её пальцы крепче. Камни мокрые, трава скользкая, туфли у неё вообще не для этого. Чёрное платье, мантия, каблуки, ветер. МакФасти.
- Почему не обанкротить? Наоборот, - отвечаю, пока мы спускаемся. — Сначала я стану звездой квиддича, потом создам журнал, потом все начнут покупать его ради меня.
Очень простая экономика. Даже обидно объяснять.
Тропа уходит ниже. Ветер здесь сильнее, вода ближе, воздух мокрый и солёный. Под ногами сначала хрустит гравий, потом начинается плотный песок с камнями. Волна накатывает почти до края берега и уходит обратно, оставляя тёмную полосу.
Вода холодная. Точно холодная.
Лексис успевает сделать ещё шаг, а я уже хватаю её за талию и одним движением перекидываю через плечо. Она оказывается вверх ногами, мантия сбивается.
Я делаю несколько быстрых шагов к воде.
Первая волна бьёт по сапогам. Холод сразу проходит через кожу, лезет к щиколоткам, забирается в швы. Вторая волна хуже. Я морщусь, но не останавливаюсь. Нельзя рассказывать про оленей с огня и потом разворачиваться из-за северной воды. Репутация дороже сухих ног.
Захожу ещё на шаг.
Вода уже выше щиколоток. Брызги летят на мантию, на лицо, на её ноги. Я держу её за бёдра, не даю сползти. Разворачиваюсь вместе с ней. Медленно. Потом быстрее. Камни под сапогами скользят, волна бьёт сбоку, ветер треплет волосы. Я перехватываю её выше, прижимаю к себе плотнее и делаю ещё полшага в воду.
- Я предупреждал про купальник!
Не бросаю. Пока. Просто держу так, чтобы было понятно: могу. В любой момент. Одной рукой крепче фиксирую талию, другой — ноги, пальцы впиваются в ткань и кожу через холодные брызги.
Сапоги мне всё-таки были нужны.

- Плевать мне на тюленей.
Ну, не совсем. Тюлени нормальные. Жирные, наглые, лежат где хотят, смотрят на мир с лицом потомственного аристократа. Уважаемые звери. Но если их сейчас нет - значит, нет. Расстраиваться из-за морской колбасы с усами я не собираюсь.
Она выпрямляется, упираясь рукой мне в плечо. Пальцы сжимаются на ткани, плечо чувствует давление сразу. Хорошо держится. Не падает, не паникует, не превращается в бесполезную визжащую декорацию. Я крепче держу её за талию, пока она съезжает ниже, и ладони скользят к её ногам.
Платье задралось. Мантия раскрылась. Ветер лезет между тканями, вода бьёт по сапогам, брызги попадают на её ноги и мне на руки. Кожа под пальцами тёплая, гладкая, живая. Контраст с холодной водой сразу бьёт в голову. Я держу крепче, пальцы сжимаются сильнее, ладони уходят выше, туда, где тепло уже не от ветра и не от мантии. Просто от неё.
Она обхватывает меня ногами, и становится лучше. Намного лучше. Её колени у меня по бокам, руки на плечах и шее, лицо близко. Мокрые пряди лезут ей к щекам, мантия хлопает на ветру, подол цепляет моё запястье. Всё мешает. Всё к месту.
- Не боишься?
Смеюсь и делаю шаг глубже. Вода ударяет выше, холод сразу поднимается к ногам. Отвратительно. Северное море создано для врагов, рыбаков и людей, которым не хватило денег родиться южнее. Я всё равно не отступаю.
Наклоняюсь с ней вперёд.
Не сильно. Ровно настолько, чтобы вода стала ближе, а равновесие - хуже. Держу её крепко, одной рукой под ногами, второй выше по бедру и к талии. Если захочет не упасть - пусть держится. Если захочет потащить меня за собой - пусть попробует. Интересно, насколько упрямая.
Волна бьёт сбоку, брызги летят вверх. Край её мантии уже мокрый, тяжелее тянет вниз. Ещё немного - и ткань можно будет выжимать. Отлично. Будет знать, что к морю ходят не в наряде для витрин и не с угрозами утопить Трэмбли.
Она спрашивает про сапоги.
Я смотрю на неё. На глаза. На мокрые волосы у лица. На губы.
- Ещё как нужны.
Рука на её бедре сжимается сильнее. Не отпускаю. Не отодвигаюсь. Просто подтягиваю её ближе, чтобы между нами не осталось нормального расстояния. Ветер шумит, вода лезет под мантией, где-то бьются волны, но всё это сейчас снаружи. Прямо передо мной - МакФасти. Очень близко. Слишком близко, чтобы продолжать разговор про обувь.
Я наклоняюсь и целую её.
Сразу в губы. Без паузы на красивое решение. Одной рукой держу её выше под ногами, второй прижимаю за бедро и талию, чтобы не соскользнула. Губы холодные от ветра и солёных брызг, но быстро становятся теплее. Я целую глубже, жёстче, забирая себе её дыхание вместе с этим идиотским морским воздухом. Пальцы впиваются в кожу, потом медленно расходятся, снова сжимают, удерживают.
Я отрываюсь не сразу. Сначала ещё один короткий поцелуй, ниже, в угол губ. Потом возвращаюсь к её рту, потому что останавливаться после первого - не подобает Трэмбли.

Она держится крепче.
Шея, плечи, волосы. Ноги на талии. Пальцы холодные от воды и ветра, но хватка нормальная. Не висит мешком, не ноет, не пытается выглядеть героически с безопасного расстояния. Просто смотрит мне в глаза и говорит, что она гриффиндорка. Что простой холодной водой её не испугать.
Гриффиндорцы смешные.
Я видел их храбрость в школе. Много шума, много лиц, много правильных слов в нужный момент и неправильных поступков в следующий. Храбрость у них часто начинается там, где заканчивается ум. Но сейчас она у меня на руках, мокрая, растрёпанная, с ногами вокруг моей талии, и не отводит взгляд, когда вода почти достаёт до её тела.
Ладно.
Эта пусть будет храброй.
Я не отвечаю сразу. Наклоняюсь к её рту и забираю тот рваный вдох, который она успевает сделать. Она отвечает не сразу, зато потом пальцы уходят мне в волосы, тело тянется ближе, ноги крепче держат талию. Хорошо. Очень хорошо.
Я не делаю поцелуй удобнее.
Наоборот. Давлю сильнее, глубже, заставляю её тянуться за мной. Вода бьёт по ботинкам, ветер хлещет по лицу, мокрая мантия тянет вниз, а она всё равно держится. Пусть сама решает, насколько ей сейчас нужен воздух.
Когда она прикусывает мою нижнюю губу, я дёргаю ртом и коротко выдыхаю ей в губы. Не отстраняюсь. Только перехватываю её увереннее: одна рука остаётся под её ногами, чуть выше колен, вторая скользит по бедру выше, туда, где платье уже задралось от её движения. Край ткани уходит под пальцами. Открытой кожи становится больше. Тёплой. Мокрой от брызг. Слишком живой для этого ледяного места.
Я веду ладонью медленно. От колена выше, по внутренней стороне бедра, потом обратно, не спеша. Не для того, чтобы удержать. Она и сама держится. Теперь уже для другого.
Её мантия раскрыта ветром, край тяжёлый от воды. Волна снова бьёт сбоку, капли попадают на её ноги, на мои руки, на лицо. Я прижимаю её ближе к себе, большим пальцем провожу по влажной коже и чувствую, как она отвечает всем телом. Не словами. Лучше.
Она шепчет, что мы замёрзнем.
Я отрываюсь только настолько, чтобы видеть её лицо. Волосы липнут к щекам, губы мокрые, дыхание неровное. Её холодные пальцы проходят от моей шеи к вороту рубашки, и от этого хочется не выйти из воды, а сделать что-нибудь гораздо хуже для репутации этой мантии.
- Гриффиндорцы боятся замёрзнуть?
Усмехаюсь у самого её рта. Касаюсь губами уголка, медленно, почти лениво, и сразу возвращаюсь к её губам. Уже без паузы. Она рядом, на мне, мокрая, горячая под ладонями, и говорить дальше было бы тупо.
Я наклоняю её чуть назад, не к воде уже, а к себе. Так удобнее. Так её ноги крепче сходятся у меня за спиной, а руки на моей шее не дают нормального расстояния. Я провожу ладонью выше под край платья и фиксирую её там, где хочу. Чтобы поняла: пока я держу, она не упадёт. Если упадём - вместе.
Соблазн так и сделать слишком большой.
Просто уйти с ней в воду. Рухнуть в холод, услышать, как она вскрикнет, вынырнуть мокрыми до костей и смеяться ей в губы, пока море пытается убить нам день. Мантия утонула бы первой.
Хороший финал.
Плохой финал для мантии от Морисио Мёриса. Её не для солёной воды шили. И мои ботинки, как выяснилось, мне всё ещё нужны.
Я оборачиваюсь к берегу и делаю шаг назад.
Камни скользят под подошвой, вода тянет за сапоги, ткань мантии липнет к ногам. Я не отпускаю её и не убираю руки. Одна держит под бедрами, вторая остаётся выше, под задравшимся платьем, там, где холодные брызги уже не имеют значения. Каждый шаг тяжёлый, мокрый, злой.
Я выхожу медленно.
Не отрываюсь от её рта. Иногда только меняю угол, ловлю её нижнюю губу, тяну коротко в ответ за тот укус и снова забираю поцелуй глубже. Ветер суше у берега, но холоднее. Мантия на ней мокрая, мои ботинки испорчены, тюленей нет, и всё равно это лучший выход к морю за последнее время.
На берегу я останавливаюсь не сразу. Делаю ещё пару шагов по мокрому песку, чтобы вода уже не била по ногам, и только там чуть отстраняюсь.
Не отпускаю.
Смотрю на неё сверху вниз, на мокрые волосы, на губы, на платье.

- Трэмбли должны только ростовщику, - соглашаюсь, но фраза звучит тупее, чем была у меня в голове. Это плохо. - Я тебя и так согрею.
Одна её стопа касается песка. Вторую я не отпускаю. Пальцы сильнее смыкаются под коленом, ладонь идёт выше по мокрой коже. Платье сбилось, край ткани под рукой, бедро тёплое после ледяной воды. Очень тёплое.
Она почти стоит.
Почти - не считается.
Я тяну её обратно к себе. Ближе. Её грудь снова рядом, руки у моих плеч, мокрые волосы у лица, губы после поцелуя красные. Мантия тяжёлая, мокрая.
Пальцы проходят выше под краем ткани. Медленно. Сначала просто касаются, потом сжимают бедро ближе к себе. Не для равновесия. Равновесие мне сейчас неинтересно. Я смотрю ей в лицо и держу её ногу так, что она всё ещё не может нормально отойти. Может попробовать.
Холодный ветер бьёт сбоку. Вода больше не достаёт, но ботинки мокрые насквозь. Внутри хлюпает при каждом движении. Противно. Сушить можно одним взмахом. Потом. Сейчас рука на её ноге важнее, чем сухие ботинки.
Она говорит про маяк.
Я смотрю туда. Высоко. Мокро. Ветер там будет хуже. Лестницы, камень, чайки. Ещё, наверное, пахнет солью и птичьим дерьмом. Замечательное место для старого смотрителя. Не для меня.
- В маяке, - свободной рукой беру её за подбородок и приподнимаю лицо к себе, - сыро, высоко и пахнет чайками.
Большим пальцем провожу по её нижней губе. У неё губы мокрые от моря и от меня. Хороший вид. Надо было раньше привезти её к воде. Без тюленей даже лучше.
- Нет.
Целую её коротко. Не так, чтобы продолжить. Так, чтобы она поняла: продолжение будет не здесь.
Потом снова закидываю её к себе на плечо.
Так быстрее.
Её тело ложится на меня, мантия соскальзывает, мокрые волосы падают вниз. Одной рукой я держу её под коленом. Второй хлопаю её по заднице и оставляю ладонь там, крепко. Не для красоты. Так удобнее держать. И приятно.
- Вон там лучше!
Мокрые ботинки сразу скользят по песку. Я делаю шаг, второй, выхожу на тропу и начинаю подниматься вверх. Вода внутри ботинок хлюпает. Камни мокрые. Трава скользкая. Ветер бьёт в спину, мантия липнет к ногам, Лексис на плече мешает ровно настолько, чтобы стало интереснее.
Сушить времени нет.
Я ускоряюсь.
Маггловский домик стоит выше, за травой и камнями. Две башенки, узкие окна, жалкая попытка выглядеть замком. Магглы любят маленькое и дорогое. Им кажется, что если добавить башню, дом сразу становится важным. Нет. Он становится домом с башней.
Но стены у него есть. Крыша есть. Ветра внутри нет. Этого достаточно.
Я держу Лексис крепче и бегу к нему. Каждый шаг отдаёт холодом в ноги. Плевать. На плече у меня ведьма в мокром платье, рука у меня на её заднице, впереди дверь, а за дверью должно быть сухо.
Если закрыто - открою. Если кто-то внутри - выйдет. Очень надёжный план.

Ботинки хлюпают на каждом шаге.
Ужасно.
Вода внутри двигается вместе с ногой, пальцы скользят в мокром носке, кожа противно трётся о подкладку. Как магглы вообще ходят в мокрой обуви? Странные существа. У них нет нормальных чар, но они всё равно лезут под дождь, в море, в лужи, а потом терпят. Добровольно. Без палочки. Без мозгов.
Лексис хлопает меня по плечу и показывает куда-то в сторону моря.
- Ммм? - не оборачиваюсь. Некогда. Впереди дом. Сухой дом. Дом важнее. - Это свинья купается. Мы в Йоркшире, их здесь отпускают в море, чтобы бекон был солёным.
Звучит правдоподобно. Во всяком случае правдоподобнее тюленя. Эти твари, если с утра не греют пузо на солнце, потом уже не увидишь. Я знаю. А свиней на полях полно. Одна могла решить скупнуться. Нормальная английская логика: выйти в холодную воду и стать дороже к завтраку.
Дом ближе. Башенки всё ещё выглядят тупо. Дверь обычная, маггловская, без вкуса, но зато с крышей за ней. Лексис смеётся у меня на плече и спрашивает про взлом.
- Взламываем и проникаем, - поправляю её.
Хлопаю её по заднице ещё раз и только потом помогаю соскользнуть вниз. Потом ставлю на пол у двери.
Она стучит.
Дверь открывается сама.
Удобно.
- Это я открыл в прошлом месяце, - объясняю.
Вхожу следом, освобождаю руку от её пальцев и забираю мокрую мантию с её локтя. Тяжёлая. Холодная. Хорошо, что не моя.
Внутри темно и тихо. Пахнет деревом, пылью и магглами. Не сильно. Терпимо. Комната впереди большая, с низким потолком, мягким диваном, креслами и странными коробками. Одна коробка чёрная, плоская, стоит напротив дивана. В ней окно, но за ним ничего нет. Бесполезная вещь. Наверное, магглы смотрят туда, когда у них заканчиваются нормальные мысли.
На стене какие-то картинки в рамках. На столике лежит тонкая книжка с лицом улыбающейся женщины. Магглы зачем-то оставляют лица на бумаге без движения. Жутко. Рядом стоит лампа с белым колпаком, похожая на гриб.
Нормально. Я бы здесь жил.
Бросаю её мантию на диван. Своя - другое дело. Снимаю аккуратно, встряхиваю, проверяю ткань и раскладываю рядом так, чтобы мокрый край не попал под чужую. Морисио Мёрис не шил мантию для пола в маггловском доме.
- Я ещё забрал их табличку о продаже, - говорю, падая в ближайшее широкое кресло. - Повесил дома над М1.
Кресло мягкое. Слишком мягкое. Магглы любят мебель, в которой человек сразу становится слабее. Но сейчас пойдёт.
Тянусь к ботинкам.
- Мейсон номер один, - добавляю. - Её я в прошлом году забрал на маггловской дороге возле Лютона.
Шнурки мокрые. Пальцы плохо слушаются, ткань скользит, кожа на руках уже холодная. Ненавижу мокрые шнурки. Ненавижу воду в ботинках. Ненавижу северное море. Тюленей тоже. Нет, тюленей люблю. Они хотя бы ничего не шнуруют.
Первый ботинок снимается с противным влажным звуком.
Божественно.
Нога сразу получает воздух. Холодный, но свободный. Носок мокрый, липнет к коже, пальцы внутри сморщились и выглядят странно. Я стягиваю носок, бросаю его рядом и смотрю на стопу. Кожа бледнее обычного, на пальцах морщины от воды. Неприятно. Интересно. Будто нога решила стать старше меня на сорок лет.
Второй ботинок идёт хуже. Я дёргаю сильнее, снимаю его, потом носок. Вода капает на пол.
Пусть. Это их дом. Не мой.
Я откидываюсь в кресле и шевелю пальцами. Свобода. Сухой пол под ногами, воздух между пальцами, больше никакого хлюпанья. Сразу жить можно.
- Не понимаю, как магглы в мокрой обуви ходят.
Смотрю на Лексис.

- Не коллекционирую. Забираю важное. - Закидываю ноги на ближайший столик и откидываюсь в кресле глубже. - Шесть табличек.
Вот. Наконец-то нормально. Спина проваливается в мягкую спинку, плечи отпускает, ноги без ботинок наслаждаются воздухом. Пальцы ещё странные после воды, кожа на ступнях холодная и сморщенная, но это уже не пытка. Никакого хлюпанья. Никакой мокрой кожи внутри ботинка. Просто кресло, сухой пол и моя мантия рядом, а не в солёной воде.
Отличное кресло.
Слишком маггловское, конечно. Мягкое до слабости. Но хорошее. Надо будет забрать с собой. Поставить где-нибудь, где никто не спросит, почему в доме появилось маггловское кресло из чужого дома. Хотя если спросят - отвечу. Потому что оно теперь моё. Очень сложная история.
Лексис смотрит на фотографии и спрашивает, почему семья решила продать дом.
- Дрова подорожали, решили переехать в Лондон.
Понятия не имею, почему они что-то решили. Может, умерли. Может, уехали. Может, один маггл сказал другому магглу: Давай продадим дом с башенками, потому что он выглядит тупо. Их дело. Не моё.
Но по маггловидению я помню, что у них был кризис с отоплением. Очень шумели. Лица серьёзные, слова длинные, все страдают из-за тепла. В Лондоне много деревьев. Значит, логично. Больше деревьев - больше дров.
Лексис рассказывает про их странную обувь. Ремешок между пальцами. Подошва шлёпает по пятке при каждом шаге.
Я морщусь.
Слышу этот звук в голове. Мокрый шлепок. Потом ещё один. Прям как я пять минут назад чувствовал себя не лучше. Даже хуже. Там хотя бы ремешка между пальцами не было. Маленькая милость.
- Да.
Пальцами ног двигаю ещё раз. Проверяю, что они всё ещё мои.
- А как они сушат обувь, если внезапно в реку упали?
Смотрю на свои носки на полу. Мокрые, жалкие, никому не нужные.
- Ну или разжигают костёр. В Лондоне это не легко. Приходится топать мокрыми.
Ужасная жизнь. Поэтому магглы такие нервные. Человек, который ходит в мокрой обуви, не может быть спокойным. Это медицинский факт.
Лексис находит коробки с пластинками.
Я смотрю не сразу. Сначала на неё. Мокрое платье, открытая спина, волосы после ветра, мантия уже снята. Она стоит среди чужого маггловского барахла так, что всё вокруг выглядит ещё более чужим. Коробки, фотографии, грибная лампа, чёрное окно без вида. И Лексис. Хорошо.
Потом уже смотрю на пластинку.
Чёрный круг. Тонкий. Блестящий.
- Включай. У магглов изредка бывает нормальная музыка.
Редко. Но бывает.
Я слышал её от грязнокровок в школе и на работе. Они всегда таскают за собой странные привычки: музыку, слова, вещи с проводами, еду в бумаге. Среди тонн говна иногда попадались фунты терпимого. Не часто. Но попадались. У них вообще много шума, и если долго копаться, можно найти что-то не совсем гнилое.
- Все знают, откуда она взялась. От сквибов, - это объясняет почти всё. - Сквибы жили рядом с магами, слышали нормальную музыку, потом пошли к магглам и попытались повторить без чар. Получились пластинки, провода, коробки и люди, которые хлопают в ладоши не в такт. Печально.
Я снова откидываюсь в кресле и смотрю, как Лексис держит пластинку.
- Только не сломай. Вдруг она им дорогая.
Пауза.
- Тогда тоже себе заберу.

Пластинка шуршит, трещит, потом начинает петь.
Маггловское музло.
Сначала странная струна. Тонкая, резкая. Потом барабаны, гитары, голос. Потом слова про дверь, которую надо покрасить в чёрный. Отлично. Какой глубокий смысл.
Я слушаю дальше.
Плохо то, что звучит терпимо. Даже нормально. У песни есть ход, голос не ноет, инструменты не пытаются умереть по очереди. Это раздражает. Маггловская вещь не должна быть нормальной. Она должна быть тупой, громкой и сделанной через страдание их странных проводов. А тут почти получилось.
Почти.
Всё равно примитивно.
- Пожирателям смерти бы понравилось.
Киваю в сторону граммофона.
- Или студентам. Они тоже все в чёрном.
Пластинка крутится, игла скребёт по дорожке, комната постепенно заполняется музыкой. Лексис подходит сзади. Я вижу её не сразу, только слышу шаги, потом чувствую руки на плечах.
Пальцы ложатся через рубашку и сжимают.
Вот.
Хорошо.
Я перестаю шевелить пальцами ног на столике. Спина глубже уходит в кресло, плечи сначала напрягаются, потом отпускают. Не сразу. После воды, бега, ветра и этой идиотской мокрой обуви мышцы всё ещё держат злость. Её большие пальцы давят у шеи, проходят ниже, возвращаются обратно. Давит нормально. Не щекотно, не слабо, не бесполезно. Я чуть опускаю подбородок и закрываю глаза.
Кресло хорошее. Руки тоже.
- Волнуюсь о их чувствах, - отвечаю на вопрос про сломанную пластинку.
Её пальцы снова нажимают у шеи. Мышца под ними дёргается, потом сдаётся. Я выдыхаю носом и заставляю плечи не подниматься обратно. Тело хочет сидеть настороженно. Неправильно. Здесь нет никого. Только маггловская пыль, пластинка, мокрая одежда и МакФасти за спиной.
Можно расслабиться.
На минуту.
Она говорит про Статут, магов, сквибов и музыку.
- Достатутная музыка? - спрашиваю, не открывая глаз. - Это какая? Барабаны? Арфа? Крики сирот убитых врагов?
Звучит нормально. Последнее даже лучше. Дорого, редко, сразу понятно, кто выиграл. Хотя для танцев не очень. Наверное.
Лексис убирает руки.
Я открываю глаза не сразу. Сначала жду, что она вернёт пальцы на место. Не возвращает. Шаги уходят к дивану. Я поворачиваю голову и смотрю, как она садится, снимает туфли, устраивается полубоком. Ноги вытягивает вдоль дивана, одну кладёт поверх другой.
Вид хороший. Музыка тоже ничего. Но очень примитивная.
- Сначала им пришлось бы намокнуть ещё больше. - Убираю ноги со столика и поднимаюсь с кресла. - Вплавь добираться обратно.
Пол под ступнями холодный. После кресла неприятно, но терпимо. Пальцы снова чувствуют доски, сухие щели, пыль. Лучше, чем ботинки. Всё лучше, чем мокрые ботинки.
Я сажусь на диван рядом с ней. Просто двигаю её ноги к себе и кладу их себе на колени. Она уже устроилась слишком далеко, а я не для этого бежал с ней из моря в чужой дом.
Левой рукой беру её стопу. Пальцы холодные после воздуха, кожа мягкая, на подъёме остались следы от туфель. Провожу большим пальцем по своду, потом по пальцам, легко сгибаю один, второй. Правая ладонь ложится на голень и медленно идёт вверх, к колену. Не спеша. Просто проверяю, насколько она замёрзла.
И насколько быстро согревается.
- Часто наслаждаешься творчеством магглов?

Отредактировано Mason Tremblay (21.06.2026 12:53:58)

- Я никогда не забываю о танцах и песнях вокруг костра.
Улыбаюсь и смотрю ей в глаза.
Не забываю. Очень даже помню. В Корнуолле этим и займусь. Костёр, ночь, мясо, Огден, голоса, которые знают нужные слова, и люди, которые понимают, когда надо молчать. Хорошие вещи. Правильные. Не для маггловского домика с грибной лампой и пластинкой, которая уже начала звучать так, будто её кто-то душит иглой.
Пусть сама гадает, чем я таким важным занят. Полезно. Ведьмы любят загадки. Потом сами придумывают объяснение, обижаются на него, прощают меня за него же и считают, что всё поняли. Удобно.
Её ноги лежат у меня на коленях. Левой рукой я всё ещё держу её стопу, но уже ленивее, без нормальной цели. Просто перебираю пальцы, провожу по подъему, возвращаюсь к щиколотке. Правая ладонь лежит на голени. Двигается выше, к колену, потом немного обратно. Не спешит. Край платья рядом, мокрая ткань тянется за каждым движением. Я цепляю её большим пальцем, чуть сдвигаю, отпускаю. Потом снова. Ткань мешает ровно настолько, чтобы хотелось убрать.
- У них дорога занимает половину жизни.
Объясняю основы магглобытия. Точка а, точка б, между ними грязь, вода, мокрые ноги, странные шлёпающие тапки и много страдания без палочки. Поэтому они всё время строят дороги, машины, поезда, мосты и лица людей, которые знают, куда идут. Не знают. Просто идут дольше.
Лексис говорит, что не понимает искусство.
Я слушаю и смотрю на неё.
Интересно.
Обычно ведьмы наоборот знают всё. Картины, статуи, цвета, эпохи, имена мёртвых мужчин, которые мазали стену три века назад и теперь считаются важными. Ничего они не знают. Просто говорят уверенно. А эта говорит, что не понимает. Надо же.
Хотя к ужину может уже начнёт разбираться. Я этих ведьм знаю. Мнения меняются чаще транспорта у магглов. Утром я ни черта не смыслю, вечером Мейсон, ты не понимаешь линию плеча у этой мраморной тёлки. Понимаю. У неё каменная грудь и скучное лицо. Следующая.
Лексис перетекает ближе. Сама. Устраивается у меня под боком, оставляет ноги на моих коленях, кладёт голову мне на плечо. Моя рука сама оказывается у неё за спиной. Так и надо. Открытая спина под ладонью холодная.
После моря, ветра и мокрой мантии кожа почти ледяная у края платья, но дальше быстро теплеет. Я веду пальцами вдоль позвоночника вниз, медленно. Не нажимаю сильно. Пока. Просто проверяю, где холод заканчивается и начинается она. Большой палец задерживается у края ткани, цепляет влажный шов, потом скользит по коже обратно.
- О, я большой ценитель и покровитель маггловской культуры.
Говорю гордо. Почти торжественно. Рука в это время шире ложится ей на спину и притягивает ближе к моему боку.
Культура. Искусство. Пластинки. Домики с башнями. Кресла, которые я заберу. Всё очень важно. Особенно когда рядом сидит ведьма в мокром чёрном платье, без мантии, с холодными пальцами и тёплой кожей под моей рукой.
Граммофон снова скрипит. Песня ломается в какой-то неприятный звук. Терпимое закончилось. Быстро. Как и ожидалось.
Лексис поднимает голову и спрашивает про чёрную форму. Студентки. Гриффиндорский галстук. Платье.
Я смотрю на неё.
На глаза сначала. Потом ниже. На шею, ключицу. Чёрный ей идёт. Очень. Гриффиндорский галстук всё испортит. Красное и золото вообще часто всё портят. Слишком шумно. Слишком хочется, чтобы их заметили.
Черное умнее.
Черное знает, что на него и так посмотрят.
- Мы можем это легко исправить, - говорю тише.
Не про студентку.
И не про галстук.
Пальцы на её спине сжимаются, и я притягиваю её ближе. Ноги всё ещё на моих коленях, поэтому выходит неудобно. Хорошо. Неудобные вещи иногда лучше нормальных. Она оказывается почти боком ко мне, плечо рядом, ключица открыта, дыхание близко.
Я наклоняюсь и целую её в ключицу.
Коротко сначала. Почти спокойно. Потом ещё раз, чуть ниже, уже медленнее. Губы чувствуют холод от кожи и соль после моря. Я провожу носом вдоль линии к шее, не спеша, и держу её за спину.
Моя ладонь идёт выше, к лопатке, потом снова вниз, под край открытого платья. Мокрая ткань липнет к пальцам. Я отодвигаю её немного, освобождая больше кожи, и возвращаюсь губами к ключице.
Вот.
Теперь культура стала лучше.