Три года. Лекс была уверена, что еще столько же пройдет, прежде чем ей снова придется переступать порог Мунго. Но реальность, как всегда, оказалась изобретательнее. Кто бы мог подумать, что одно злосчастное зелье обернется такой досадной и изнуряющей побочкой?

МакФасти поджала губы, когда ее в очередной раз попросили заполнить лист бумаги с симптомами. Лекс с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Помощь со стороны? Нет, спасибо. Она предпочитала решать свои проблемы самостоятельно. С этой мыслью она прошла в кабинет мистера Тики, крепко сжимая в руке чистый, ничем не запятнанный лист бумаги. Усталость давала о себе знать, но терпеть уже было невыносимо.

Кабинет практически не изменился, как и сам целитель Тики. На мгновение Лекс позволила себе расслабиться, испытывая неожиданное облегчение от знакомого присутствия. В глубине души сохранился след предыдущего визита, когда, вопреки протоколу, мистер Тики подарил ей нечто более ценное, чем просто медицинский осмотр.

— Добрый день, целитель Тики, — она едва наклонила голову, пряди волос опустились, и девушка поспешила заправить их за уши. Устроившись на стуле, Лекс старалась держать спину прямо, но без излишнего напряжения. Больницы — это последнее место, куда бы она хотела попасть. — Спасибо, что поинтересовались. На данный момент у нас хорошие взаимоотношения с мамой, — она сделала паузу. — Возможно, сказалось мое годовое отсутствие в родительском доме. Во всяком случае, в прошлый раз вы помогли мне понять, что мои методы приводят к обратному результату.

Вслух проговаривать слова благодарности не стала, только смягчила взгляд и позволила себе расслабиться. Лекс посмотрела на пустой лист, подушечками пальцев прошлась по поверхности и слегка сжала край. Она знала о необходимости уведомить о своих жалобах заранее, но вопрос был слегка щепетильным, отчего девушка не хотела впутывать в это других людей.

Она снова подняла глаза на Тики, пытаясь оценить, насколько откровенной ей придется быть. Чистый лист бумаги, положенный на стол, стал молчаливым свидетелем ее затруднения. Лекс продолжила, стараясь звучать уверенно, но усталость просачивалась в каждом слове:

— Моя проблема, целитель Тики, — это сама способность писать, — чувствовать себя подопытным кроликом не хотелось, но еще сильнее угнетало то, что она лишилась своего хобби. — В последнее время у меня серьезные проблемы со сном, и я иногда использую зелье, чтобы заснуть, когда усталость от работы становится невыносимой. Но после зелья обнаружилась побочка.

Ее взгляд снова упал на пустой лист, и она невольно сжала руку. Бесконечная цепочка проблем, вызванных одной.

— Я просто не могу писать. Я беру перо, подношу к пергаменту, и… ничего не происходит.

Непроизвольное движение плечом, затем пальцы нашли переносицу, слегка потирая ее, прежде чем сместиться к виску.

— Я перестала принимать зелье несколько дней назад, но моя способность писать так и не вернулась, — пальцы нашли цепочку, металл приятно скользнул между подушечек пальцев. — Вот причина моего визита.

Подпись автора

Ты и я, дом, зима
Твой плейлист на всю громкость

Обнимай, не дыша
Мы с тобой — невесомость

Пальцы Лекс едва заметно дрогнули, но она лишь повела плечом, пытаясь расслабиться и сосредоточиться на словах целителя Тики. В последнее время концентрация давалась ей с огромным трудом. Хронический недосып превращал все вокруг в туман, и она все чаще ловила себя на том, что залипает в одну точку, напрочь пропуская мимо ушей все, что ей говорят. МакФасти слабо кивнула, уже через секунду забыв как о поставленном диагнозе, так и о замечаниях целителя. Ее взгляд приковало перо в руке мистера Тики. Губы Лекс сложились в тонкую, напряженную линию. Не стоило сейчас уходить в дебри страхов и терзать себя вопросом «а что, если меня не вылечат?». Только сегодня. Только сейчас. Лекс привыкла решать проблемы по мере их поступления.

— Обычное усыпляющее. Валериана, слизь флоббер-червя, лаванда, — она поставила локоть на край стола и устало потерла переносицу, зажмурившись. — Я сама его варю, так что перепутать дозировку, состав или качество ингредиентов попросту не могла.

К зельям она относилась с фанатичной щепетильностью, скрупулезно и дотошно выверяя каждый шаг. В зельеварне Лекс становилась совершенно другим человеком: исчезал хаос, наступала ясность, и в голове царило полное понимание происходящего. МакФасти полюбила зельеварение еще в детстве — оно помогало отгородиться от шума и очистить сознание от лишних мыслей. Возможно, именно поэтому после переезда она и устроилась на такую работу: в надежде отвлечься.

— Как «здорова»? — взгляд, полный глубокого недопонимания, скользнул к лицу целителя. Лекс должна была бы почувствовать радость, испытать долгожданное облегчение, расслабиться, но вместо этого напряглась еще сильнее. Она определенно чувствовала себя неважно. И дело даже не в самом физическом состоянии, сколько в самой способности писать. И это «здоровое» тело, потерявшее способность к письму?

Лекс замерла, почти перестав дышать, впитывая каждое объяснение целителя. «Не нарушена», «чисты», «собственная защитная система». То есть она сама, сознательно или нет, наложила на себя запрет? В памяти тут же всплыл яркий образ: она сидит на подоконнике, сжимает перо, собираясь записать идею о путешествии по заповедникам и наблюдении за яйцами дракона, кажется, это был венгерский хвосторог… но стоило кончику пера коснуться пергамента, как она застыла, парализованная невидимой стеной. Клякса чернил упала на лист, разбиваясь в нелепое пятно, словно насмехаясь над ее жалкой попыткой что-то зафиксировать. И так повторялось раз за разом. Что за изощренная форма мазохизма?

— Я писатель, — ее голос внезапно охрип, и Лекс досадливо мотнула головой, поморщившись. — Точнее… пишу, но пока не публикуюсь. Это хобби, которому я предаюсь, когда приходит вдохновение. Недавно… — стоило ли откровенничать? В груди болезненно кольнуло при воспоминании. Девушка почти смиренно выдохнула: если она хотела получить помощь, придется приоткрыть завесу того, что с ней произошло. — Я путешествовала с… Просто путешествовала. Недавно вернулась, но возвращение обернулось сильным стрессом: нужно было обустраиваться на новом месте, искать работу, возвращаться в привычный ритм жизни. Я пыталась зафиксировать все, что видела, пока воспоминания… — она внезапно осеклась. Конечно. Почти каждое посещенное место было неразрывно связано с Кассианом Эбботом. Он не покидал ее мыслей даже сейчас. — …пока они были свежи. Но став подмастерьем, я начала стремительно уставать. Усталость накопилась, сон окончательно разладился, и я начала принимать зелье. До этого момента никаких проблем с графомоторной функцией у меня не было.

Она снова перевела взгляд на целителя, и уголок ее губ дрогнул в нервной, вымученной улыбке.

— Писательство для меня — своего рода спасение. Когда я пишу, то полностью отключаюсь от реальности, с головой погружаясь в процесс. Это увлечение со мной с самого детства, еще в школьные годы я сочиняла небольшие шуточные рассказы. Поэтому эта… проблема, — она сделала тяжелую паузу, выделив слово голосом, словно пробуя его на вкус, — вызывает у меня почти паническую реакцию. Можно ли с этим хоть что-то сделать? Я не хочу быть «здоровой», но при этом лишенной функции, которая является для меня жизненно важной.

Она не стала демонстрировать свои чувства открыто, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но была уверена: целитель по одному лишь взгляду понял, что МакФасти искренне надеется вернуть себе способность писать. Кто-нибудь другой, определенно, посоветовал бы ей найти другое хобби, но ей не нужны были советы кого-то другого.

Отредактировано Leksis MacFusty (11.06.2026 20:50:16)

Подпись автора

Ты и я, дом, зима
Твой плейлист на всю громкость

Обнимай, не дыша
Мы с тобой — невесомость

Лекс внутренне уже сгруппировалась, ожидая увидеть на лице собеседника этот знакомый, приправленный снисхождением скепсис. О, сколько раз ей приходилось натыкаться на него, едва она роняла в разговоре, что пишет книгу! Всегда находились умники, готовые авторитетно заявить, что юной леди просто нечем заняться от скуки, вот она и балуется бумагомаранием. Однако целитель Тики удивил. Вместо этого он буквально препарировал ее хобби, разложив его на мельчайшие составляющие. Его анализ был настолько точным и хирургическим, словно он филигранно отделил мясо от кости, наглядно продемонстрировав Лекс: корень проблемы кроется совсем не в тех глупостях, которые она сама успела себе нафантазировать.

— Убрать страх? — МакФасти постаралась не менять интонацию, но даже ей казалось, что просто так побороть то, что служило защитной стенкой, не совсем просто. — А если не выйдет?

Она не сдавалась. Просто не до конца верила, что все настолько просто, как описывал на словах целитель.

— Раньше со мной никогда не случалось ничего подобного. Мой собственный организм вот так, втихаря и неосознанно, решил включить режим самообороны?

Дожили. Теперь ее тело еще и против нее работает. Где это видано? Впрочем, если подумать… Когда она каждые выходные безбожно заливает тоску крепким огневиски, заглушая мысли, — может, это тоже защитная прихоть тела? Удобно.

Лексис с глубоким подозрением покосилась на чернильницу, но сделала так, как просил мистер Тики. Пальцы обхватили прохладное дерево пишущего инструмента, осторожно макнули кончик в чернила. Рука зависла над девственно чистой поверхностью пергамента, и в этот момент Лекс сковал ступор. Не писать. Ни в коем случае не пытаться вымучить из себя хотя бы одно связное слово.

Взгляд прожигал пустой лист бумаги, пока МакФасти зависла в нерешительности, будто школьница, решающая СОВ и не знающая ответа на элементарный вопрос. В горле пересохло, но монотонный голос целителя рядом немного успокаивал. Нужно было сделать самую малость: просто опустить руку, черкнуть каракулю, провести случайную линию. Но тело не слушалось. Пальцы одеревенели. В руке Лекс этот легкий инструмент сейчас ощущался тяжелым, опасным ножом, и она физически не могла заставить себя опустить его — так же, как не смогла бы отрезать даже крошечный кусочек от любимого торта.

— Вы абсолютно уверены, что если я просто наоставляю здесь бессмысленных полос, ко мне вернется способность писать? — она резко перевела взгляд с давящей пустоты листа на лицо целителя. Ей нужно было смотреть куда угодно, зацепиться за любую деталь в кабинете, лишь бы перестать гипнотизировать этот проклятый пергамент. Сколько раз за последние месяцы она точно так же сидела по ночам, пытаясь выжать из себя хотя бы строчку? Все было впустую.

Столкнувшись с его проницательным взглядом, она лишь досадно поджала губы и снова понуро опустила глаза к листу. Кончик пера в пальцах мелко дрожал. МакФасти судорожно зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности, уйти в безопасную темноту.

Какое второе условие? Проговаривать вслух?

— Незнакомый язык, — начала Лекс, вспоминая шум на улицах нового города. В голове замелькали кадры, а девушка постаралась вычленить из них самые отстраненные, тривиальные, рутинные. — Ммм... гроза, рыжий кот, суп-пюре, духота, желтый забор.

Все это время она упорно держала веки плотно сомкнутыми, пока на какой-то очередной случайной фразе рука непроизвольно не дернулась. Сначала приоткрылся один глаз — осторожно, словно проверяя, не подстерегает ли ее опасность, — а следом и второй. Карий взгляд Лекс мгновенно сфокусировался на темной, жирной кляксе, расплывающейся по бумаге. Она так и не набралась смелости опустить руку и прочертить линию, но чернила решили все за нее — они просто сорвались с кончика пера.

Лекс не стала вести линию, не пыталась превратить это в рисунок. Она просто замерла в этой точке и вопросительно, с робкой, непривычной для нее нерешительностью во взгляде посмотрела на целителя Тики.

Подпись автора

Ты и я, дом, зима
Твой плейлист на всю громкость

Обнимай, не дыша
Мы с тобой — невесомость

Лексис почувствовала, как внутри нее всколыхнулась волна чего-то очень похожего на раздражение. Но постаралась успокоиться. Первый шаг. Целитель сказал, что это прогресс, значит, даже то, что она самостоятельно не смогла ничего сделать, сыграло свою роль. Лексис уставилась на жирную кляксу, оставленную на белом поле пергамента. Она выглядела вызывающе-небрежно, почти издевательски.

Глушит. А что еще делать?

— Еще бы я знала, как иначе решать это, но часто мы не замечаем и не обращаем внимания на сигналы организма. А он испытывает стресс. Поэтому, — Лекс раздраженно выдохнула, вперив взгляд в лист. Удобно искать себе оправдание, но...

Тики видел не ее страхи, а причину их возникновения. Неприятно, но это правда. И поэтому, вопреки желанию бросить перо и уйти, Лекс медленно, почти механически, снова обмакнула кончик инструмента в чернильницу. Она пришла сюда за результатом, если сдастся из-за нежелания принимать очевидные вещи, то не так уж и важно решение проблемы, верно?

— Цвет… — Лекс сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Она оглядела кабинет, стараясь не задерживать взгляд ни на чем конкретном, лишь бы успокоить сбившееся дыхание.

Попытка начать с края пергамента, как того требовал целитель, закончилась предсказуемым фиаско: рука, едва коснувшись бумаги, тут же одеревенела, словно уперлась в невидимую бетонную плиту. Она поставила только точку. Целую точку! Лекс выдохнула, чувствуя, как в горле снова запершило.

Не с края. Не с края.

Она перевела взгляд с чистого белого пространства на уже существующую кляксу. Это было безопасное место, не вызывающее такого ужаса.

— Серо-голубой. Кажется, это цвет склянок на второй полке слева. Бежевый — корешки книг в шкафу.

Пальцы дрожали так сильно, что инструмент в руке казался живым существом. Затем, прижав перо к чернильному пятну, Лекс с силой потянула руку вправо. Перо оставляло за собой рваный, ломаный след, вычерчивая на бумаге не прямую линию, а какой-то дерганый кардиограммный зигзаг, но она не останавливалась, пока не добралась до середины листа.

— И… черный. Чернильница.

Перо оставило на бумаге кривую, дрожащую горизонталь, которая в конце почти порвала пергамент, но — она была.

Девушка выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал пот, а в ушах звенело. Лекс отняла перо и, тяжело дыша, посмотрела на результат, а затем — на Тики. Пальцы все еще дрожали, но отчего-то внутри разгоралась радость, и Лекс не смогла сдержать легкой, будто вымученной, улыбки.

— Не совсем то, что вы просили… — глаза зацепились за точку с края, которую девушка пыталась превратить в линию, но так и не смогла. — Я… — она замолчала, пытаясь подобрать правильные слова для своего ступора. Но нужно ли это было, если целитель и так наблюдал и видел, что происходило. — Не смогла начать с края…

Но ведь и точка — уже не пустая область листа. Может быть, при еще одной попытке получится?

Подпись автора

Ты и я, дом, зима
Твой плейлист на всю громкость

Обнимай, не дыша
Мы с тобой — невесомость

— Если бы был изъян, то я бы писала? — тихо спросила Лекс, не сводя взгляда с подсыхающего чернильного зигзага.

В ее голосе проскользнула досада, подмешанная к глухой внутренней боли. Она попыталась вспомнить те бесконечные, мучительные часы, когда зависала над чистыми листами в своей комнате, боясь даже вздохнуть. Были ли там кляксы? Кажется, да. Но каждый случайный ляп вызывал у нее лишь слепую ярость. Лекс поджимала губы, сминала испорченный пергамент и швыряла его в камин, считая попытку проваленной. Может быть… проблема была в том, что она просто недостаточно старалась? Или в том, что бежала от собственного бессилия вместо того, чтобы зацепиться за него?

Дата. Тики просил назвать точку отсчета.

Лекс замерла, вглядываясь оправу его очков, и глубоко задышала, пытаясь отмотать время назад. Когда эта невидимая заслонка опустилась между ней и пергаментом?

«Когда ушел Кассиан?» — первая мысль обожгла привычной паршивой тоской. Но нет. После расставания с ним она вообще не брала в руки перо, да и причин что-либо писать не было — весь ее мир тогда сжался до одной сплошной, зудящей пустоты.

«Когда пошла в подмастерья?» — опять мимо. На первых порах она заставляла себя вести рабочие заметки. Почерк был отвратительным, но руки слушались.

Лекс задержала дыхание. Догадка пробила ее, словно укол ледяной иглы.

Это произошло позже. В тот самый момент, когда она решила, что расставание далось ей слишком дорого, и постановила: хватит. Когда она волевым решением отодвинула всю свою прежнюю жизнь на второй и третий план. Когда начала выжигать из памяти любые воспоминания о чертовом гриффиндорце. Она сменила все: сферу деятельности, окружение, привычки, хобби. Она строила новую Лексис, ломая и перекраивая старую. Лишь бы скрыться. Лишь бы не вспоминать, каково это — любить и терять. И именно тогда, вместе с эмоциональными привязанностями, она начала пить зелья. И это стало фатальным для способность открываться. Свою способность оставлять след.

Сухой голос целителя вернул ее в кабинет.

— Числа не обладают эмоциональной семантикой. Сухой и равнодушный код.

Лекс взглянула на тяжелое перо. Оно смотрелось монументально — как инструмент, которым подписывают приговоры.

— Сухой код… — эхом повторила она.

Ей хотелось верить целителю Тики. Намного проще было думать о цифрах, чем об имени человека, разломавшего ее мир на куски. Но для нее эта дата — день, когда она окончательно отказалась от самой себя, — не была «сухой». Она была покрыта шрамами.

Лекс медленно протянула руку. Перо ощущалось в пальцах приятной тяжестью. Девушка обмакнула кончик в чернила. Она не стала целиться в чистый край и не вернулась к кляксе. Она выбрала место где-то посередине, упираясь взглядом в белое поле.

«Девятнадцатое», — пронеслось в голове. День, когда она собрала вещи и дала себе клятву стать другой.

Пальцы снова сводило спазмом, рука налилась свинцом, а воздуху в груди стало мало. Но тяжесть пера давала опору. Лекс заставила себя выдохнуть, опустила кончик на пергамент и с невероятным, почти физическим усилием потянула его вниз. Тихий протестующий скрип царапнул бумагу.

На пергаменте появилась «1». Неровная, слегка накренившаяся влево, но абсолютно четкая и уверенная единичка. За ней, едва не разорвав волокна от нажима, легла дрожащая «9». Но как бы ни старалась, дальше не получалось вывести ни закорючки. Пальцы подрагивали, а с мыслями о месяце в голове проскакивали удушающие картинки, которые Лекс пыталась вытравить из памяти.

Она не подняла взгляда на целителя. Она смотрела на две эти цифры, чувствуя, как в груди, прямо под ребрами, что-то болезненно, но с облегчением надламывается.

— Девятнадцатое… — тихо, почти шепотом произнесла она, выравнивая сбившееся дыхание. — Это было девятнадцатого.

Подпись автора

Ты и я, дом, зима
Твой плейлист на всю громкость

Обнимай, не дыша
Мы с тобой — невесомость