Всё закончилось не тогда, когда последние слова стихли в комнате, а немного позже, когда Эван наконец позволил себе вдохнуть полной грудью и понял, что всё это время дышал слишком поверхностно, будто вместе с воздухом мог случайно вдохнуть происходящее и окончательно убедиться в том, что ему вовсе не приснилось. В помещении всё ещё стоял тяжёлый запах воска, старого дерева и чего-то терпкого, въевшегося в стены после слишком долгого присутствия множества людей, а голоса вокруг постепенно становились тише, растворяясь в шорохе одежды и удаляющихся шагов.

Эван почти не слышал их.

Перед глазами слишком отчётливо стояла одна картина, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли разбить что-нибудь о ближайшую стену.

Барти.

Здесь.

Среди них.

Он ведь мог представить многое. Мог представить, что однажды мальчишка, которого он когда-то пытался уберечь от собственных ошибок, начнёт совершать свои. Мог даже допустить, что Барти однажды перестанет слушать его советы, потому что, в конце концов, у каждого человека есть право выбрать собственную дорогу, даже если эта дорога ведёт прямиком к обрыву.

Но увидеть его здесь было совсем другим. Это было слишком настоящим. Настолько, что Эван несколько секунд просто смотрел, не в силах заставить себя отвести взгляд, а потом почувствовал знакомое неприятное напряжение в пальцах и понял, что ногти уже впились в ладонь. Боль оказалась почти приятной своей простотой. Она хотя бы была понятной.

В отличие от всего остального.

Он не стал ждать дальше. Когда представилась возможность, Эван оказался рядом, перехватил Барти за руку и, не объясняя ни единого слова, трансгрессировал вместе с ним.

Рывок привычно вывернул внутренности, на мгновение заставив всё вокруг превратиться в смазанный поток звуков и ощущений, а затем земля снова оказалась под ногами.

Косой переулок встретил их привычным гулом. Где-то внизу хлопнула дверь, за стеной лавки звякнуло стекло, с улицы донёсся чей-то смех, а из открытого окна напротив тянуло горячим металлом и пряностями. Даже здесь, на лестничной площадке над аптекой Малпепера, жизнь продолжала идти своим чередом, совершенно не интересуясь тем, что у Эвана внутри только что все с оглушительным треском разлетелось на части. Он толкнул дверь квартиры и вошёл первым.

Здесь было тише. Знакомый запах бумаги, лекарственных трав и остывшего кофе смешивался с пылью, которая неизбежно скапливалась возле окна, выходившего на переулок. На подоконнике лежала раскрытая книга, рядом стояла чашка, давно забытая настолько, что кофе на дне успел покрыться тонкой белой плёнкой. Из соседней комнаты едва слышно тикали часы.

Эван отпустил руку Барти и только тогда понял, насколько сильно всё это время её сжимал. Он отступил на шаг, провёл ладонью по лицу и задержал пальцы на переносице, пытаясь хотя бы на несколько секунд собрать мысли в нечто, напоминающее связную последовательность.

Не получилось. В голове по-прежнему билось одно и то же.

Какого чёрта ты там делал?

И следом, куда более неприятное:

Почему я вообще удивлён?

Эван медленно опустил руку.

Потому что ведь были эти разговоры. Не о них, не о Пожирателях, не о том, что однажды Барти может оказаться среди людей, которых Эван сам предпочитал держать от себя подальше. Он никогда не говорил об этом прямо. Только бросал свои нелепые, почти бессмысленные фразы о том, что Барти должен быть лучше него, что ему не стоит становиться таким же, как Эван, будто несколькими осторожно подобранными словами можно было провести между человеком и пропастью невидимую черту.

Какой же это теперь казалось насмешкой.

Он столько раз повторял не будь таким, как я, но ни разу не удосужился объяснить, что именно он вкладывал в эти слова. А теперь стоял посреди собственной квартиры и понимал, что, возможно, сам оставил Барти догадываться, что же именно Эван так отчаянно пытался от него спрятать. Он коротко выдохнул сквозь зубы и поднял взгляд.

— Какого чёрта, Крауч?

На этот раз голос оказался тише, чем хотелось, но от этого только хуже. В нём не осталось привычной насмешки, которой Эван обычно прикрывался, когда разговор становился слишком серьёзным. Он сделал несколько шагов в сторону, остановился у стола и упёрся ладонями в его край, чувствуя под пальцами шероховатость старого дерева.

— Тебя там вообще не должно было быть.

Слова прозвучали почти нелепо, и Эван сам это понял. Потому что кто он такой, чтобы решать, где Барти должен быть, а где нет? Он ведь никогда не запрещал ему ничего. Никогда не ставил ультиматумов. Никогда не говорил прямо, чего именно боится. Только теперь всё это вдруг показалось отвратительной трусостью.

Гораздо проще было сказать мальчишке «будь лучше меня», чем однажды честно признаться: я знаю, куда ведёт эта дорога, и мне страшно до чёртиков, что однажды я увижу тебя в самом её конце. Эван медленно выпрямился. Взгляд снова остановился на Барти.

— Я столько раз говорил тебе, что хочу, чтобы ты был лучше меня, — произнёс он после короткой паузы, и в голосе появилась горечь, которую уже не удавалось спрятать, — И, наверное, это самое бесполезное из всего, что я когда-либо тебе говорил.

Он усмехнулся, но улыбки в этом движении не было.

— Потому что я ни разу не объяснил, что именно это должно означать.

За окном снова раздался звон — кто-то, вероятно, задел вывеску на улице, и металлический звук несколько секунд гулял между домами. Эван дождался, пока он стихнет, хотя сам не знал зачем.

— Так что давай без красивых отговорок, ладно? Просто скажи мне, Крауч. Ты действительно добровольно пришёл туда и как ты вообще оказался с Долоховым?

Слова Барти о Долохове зацепились где-то внутри и, кажется, нашли там именно то место, которое Эван предпочёл бы не трогать вовсе. В горле пересохло, челюсть сама собой напряглась, и пришлось медленно разжать зубы, прежде чем неприятная боль успела уйти в виски. Хотелось сказать что-нибудь язвительное, привычно отмахнуться, свести всё к очередной глупости, которую Барти ещё не успел понять, но вместо этого в голове слишком ясно прозвучало его собственное прошлое.

Вот ведь ирония.

Эван опустил взгляд на ладонь и провёл большим пальцем по коже там, где совсем недавно остались красные следы от ногтей. Боль почти исчезла, но он всё равно продолжал ощупывать это место, будто мог найти под кожей что-нибудь более внятное, чем собственные мысли.

— Значит, тебе понравилось, что он увидел именно тебя,— произнёс он медленно, слова давались тяжело.

Голос был спокойным, только сухость во рту заставляла слова звучать чуть ниже обычного.

— Забавно, как мало человеку иногда нужно, чтобы почувствовать себя свободным. Достаточно, чтобы кто-нибудь впервые посмотрел не на фамилию, а на её владельца

Эван поднял взгляд.

— Можешь считать, что я понимаю,— на губах появилась усталая усмешка, — К сожалению, слишком хорошо.

Он ненадолго отвернулся к окну. За стеклом мелькали размытые огни, кто-то ругался на улице, звякнула вывеска, а из аптеки снизу тянуло горьким запахом трав. Обычные звуки постепенно возвращали комнате её привычные очертания, но легче от этого не становилось.

— Только не спеши принимать чужое внимание за бескорыстие. Долохов не занимается благотворительностью. Если он дал тебе возможность что-то доказать, значит, ему было зачем смотреть, что ты сделаешь.

Эван снова перевёл взгляд на Барти.

— Впрочем, наверное, это даже удобно. Гораздо приятнее думать, что тебя наконец-то заметили, чем задаваться вопросом, почему и зачем именно тебя заметили.

Он сам услышал в собственных словах слишком много горечи и едва заметно поморщился. Прекрасно. Именно этого ему сейчас и не хватало — читать нравоучения человеку, который только что сделал то, от чего Эван когда-то хотел его уберечь. Эван почувствовал, как неприятно свело под рёбрами. Странно, сколько лет можно произносить одни и те же слова, почти не задумываясь о том, что однажды тебе всё-таки придётся столкнуться с последствиями собственного молчания.Он потёр переносицу, чувствуя, как усталость тяжело оседает в плечах.

— Ты спрашиваешь, какого чёрта я оказался там.

Теперь вопрос уже нельзя было отложить, хотя бы потому, что после всего сказанного это выглядело бы особенно жалко. Он медленно убрал руку от лица.

— Потому что я Розье.

Фамилия прозвучала почти как ругательство.

— Отец решил, что мне там место. И, как это обычно бывает с решениями, которые принимают за тебя достаточно долго, в какой-то момент ты уже перестаёшь понимать, где заканчивается чужая воля и начинается твоя.

Эван провёл языком по пересохшим губам и усмехнулся.

— Очень удобно устроено. Ты родился не в той семье — и получаешь готовую жизнь в комплекте. Поручения, люди, которым нужно кивнуть, люди, которых нужно убрать с дороги, и бесконечное количество случаев, когда лучше не спрашивать, зачем именно тебе это понадобилось.

В висках снова начало неприятно пульсировать. Эван прикрыл глаза на мгновение, позволяя этому ощущению пройти, и только потом продолжил:

— Мне плевать на его идеи. На его величие, власть, предназначение и прочую чушь, которой удобно кормить людей, пока они делают то, что от них требуется. Я никогда не просил для себя ничего из этого.

Он открыл глаза.

— Но маглов я ненавижу. И никогда не испытывал особенных угрызений совести из-за того, что с ними происходит. Наверное, именно поэтому отцу было так легко убедить себя, что из меня получится прекрасный Розье.

Последние слова он произнёс с такой усталой усмешкой, что она почти сразу исчезла.

— А потом оказалось, что быть прекрасным Розье — это просто никогда не говорить «нет» достаточно громко.

В комнате снова слышно тикали часы. Эван вдруг поймал себя на том, что давно уже не слышит уличный шум, хотя тот продолжал доноситься из-за окна.Он посмотрел на Барти и несколько секунд ничего не говорил.

— Вот только теперь я смотрю на тебя и понимаю, насколько всё это выглядит со стороны.

Пальцы снова сжались, на этот раз уже неосознанно.

— Ты получил то, чего я хотел для тебя — возможность решить самому, — Эван едва заметно качнул головой, — И выбрал именно этот.

На губах появилась короткая, почти беззвучная усмешка.

— Должно быть, это какая-то особенно изощрённая шутка судьбы.

Он медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение наконец начинает отдавать тяжестью в плечах.

— Так что да, Крауч. Ты прав. Я не имею большого права возмущаться твоим выбором, — взгляд стал жёстче, хотя голос остался тихим, — Но, к сожалению для тебя, право быть твоим другом я всё ещё за собой оставляю.

Эван чуть склонил голову.

— А значит, мне придётся иметь достаточно дурной характер, чтобы не промолчать, когда мне кажется, что ты лезешь туда, откуда потом уже не вылезают.