Если бы появившийся в пустой раме портрет одного из бывших директоров действительно разбудил её, то можно было говорить о раздражении и недовольстве. Но нетипично позднее приглашение в кабинет директора застало Минерву за письменным столом и разбором бумаг в её кабинете, и ведьма лишь удивленно приподняла одну бровь, но не стала задавать вопросы.
Только позволила себе секундную передышку: возможность сделать глубокий вдох и выдох, успокаивая внезапно зашедшее в быстром ритме сердце, притерпеться к острой мысли, что что-то случилось, необходимость стянуть с себя, словно тонкую шаль, ощущение усталости. Она не имеет права быть рассеянной, напуганной или уставшей. Не сейчас.
Когда МакГонагалл покидает свой кабинет, её спина прямая, возможно, даже слишком, а на лице застывает ставшая привычной полная спокойствия беспристрастная маска.
— Мышки-ледышки, — говорит она огромной горгулье, и та покорно отступает в сторону, открывая проход на винтовую лестницу.
Уже у самой двери Минерва медлит, прежде чем поднимает руку и коротко стучит. Не дожидаясь ответа, открывает её и проходит внутрь.
— Альбус?

Сдержанный кивок, принимающий извинения, и лаконичное:
— Ничего страшного, я ещё не ложилась, — МакГонагалл скрещивает руки на груди, проходит дальше в кабинет.
Ну конечно, новости… Едва ли Дамблдор пригласил бы её к себе в столь поздний час ради обсуждения вопросов, связанных со школой, — для этого у них есть всё время дня. А для тревожных и страшных новостей лучшего часа, чем после полуночи, не придумаешь.
Прослеживая взгляд волшебника, Минерва замечает открытый для взгляда Омут памяти.
Упоминание Курта поднимает волну воспоминаний о той ночи. Неприятную, тяжелую и удушающую. Очень горькую, потому что кто бы ни стремился спасти Скамандера-младшего — он не смог этого сделать. Точнее, они не смогли, хотя им доверили такую возможность и дали шанс.
Когда-то Минерва совсем не умела проигрывать, но время, допущенные ошибки и терпеливые наставники научили её этому.
Только есть поражения, которые очень болезненны, и принимать их не хочется — слишком в высокую цену они обходятся.
Альбус останавливается рядом с Омутом, касается ладонями его краев. Минерва чуть склоняет голову, но не двигается.
Она не понимает. И сейчас, пожалуй, отчетливее, чем когда-либо до этой минуты.

— Почему?
Когда-то она, любопытная и жадная до знаний, задавала ему миллион вопросов, и он поощрял её тягу и стремление и терпеливо давал ответы. Объяснял там, где она не понимала. Поддерживал там, где она ошибалась. Верил в её способности, хотя она никогда и не заблуждалась на свой счёт, не чувствовала зыбкости, но его вера ощущалась как ладони, которые всегда подхватят, если она упадёт.
Когда она вернулась в Хогвартс, теперь уже в роли профессора, вопросов у неё не было. По крайней мере тех, на которые ответ мог дать ей Альбус. Иногда Минерва пытается понять, что двигало ей в ту минуту, когда вместо повышения в Министерстве она выбрала увольнение и спонтанно написала письмо в школу и именно этому человеку? Хотела ли она просто снова почувствовать ту же безоговорочную уверенность, что её всегда есть кому поддержать? Смешно, что это не мать или отец, но теперь она знает, что в какой-то степени каждый из профессоров несёт на своих плечах родительскую ношу. Просто… иначе.
И ведь он поддержал. Снова. Как и всегда?
В момент, когда она не знала, как собрать себя по частям и просто жить дальше, её, как птицу со сломанными крыльями, подхватили широкие и бережные ладони.

Отношения между ними изменились, трансформировались, переросли в то, что Минерва со всем уважением и бережностью считала дружбой. Но последние годы…
Ей больно от собственных раздражения и недоверия.
И «разочарована» не вмещает в себя всего, что Минерва чувствует по отношению к Альбусу и его действиям.
И он это знает. Мерлин, да, наверное, ему давно никто не высказывал свои сомнения на повышенных тонах и не называл открыто дураком.
Кажется, что она вообще единственная во всём мире, кто в нём сомневается.
— Почему я? — Звучит после небольшой паузы, потому что это небольшое уточнение всё расставляет на свои места.
МакГонагалл не состоит в Ордене Феникса, но знает о нём не меньше, а то и больше, чем некоторые его полноправные члены.
Она не отрицает перед Дамблдором, что поддерживает Министерство, пусть находит его политику не идеальной, но приемлемой и лучшим вариантом. И несмотря на это, не сдает никакую информацию про Орден.
Но она сама не стала бы доверять себе хоть что-то ещё во избежание риска.
Вот только за полночь в кабинете директора оказывается именно она.
И посмотреть воспоминания они должны вместе. Так почему?

Отредактировано Minerva McGonagall (2025-07-25 20:34:08)

— Хм, — короткий невеселый смешок, поджатые тонкие губы и едва приподнявшийся один уголок в намеке на улыбку. Тень обещания, что несмотря на все разногласия, что между ними случились за последний год, у МакГонагалл ещё есть к стоящему напротив волшебнику доверие. Возможно, что это что-то почти безусловное. Возможно, она просто хочется ошибаться, чтобы было легче. Возможно… что угодно ещё. Главное, что сути это не меняет.
Впрочем, и четкого ответа на её вопрос Дамблдор не дает.
Альбус не был бы самим собой, если бы снизошел до прямого ответа. Но ведь это ей когда-то особенно в нём и общении с ним и нравилось. Что всегда оставались ответы, которые нужно искать самостоятельно. Что нужно развивать собственную гибкость ума, а не только запоминать и пересказывать сказанные кем-то слова. Что нужно и важно иметь на всё собственную точку зрения.
— Иногда яд и лекарство — это одно и тоже. И чем оно обернется, зависит исключительно от дозировки.
Декан Гриффиндора опускает руки, пресекая этим категоричность жеста, почти готового обернуться отказом.
— Хорошо, — выдыхает Минерва спокойно и ровно, пока подходит ближе к Омуту. Касается ладонями прохладного камня, наклоняется ниже. — Что бы это ни было, мы разберемся в этом вместе.
И спокойно опускается навстречу смеси из тягучего жидкого серебра и словно пролитых в них чернил.

Водоворот стремительно затягивает её сознание к недостижимому дну чаши, в несуществующие глубины.
Над головой смыкаются древние своды катакомб, но окружающая обстановка едва ли по-настоящему интересует волшебницу. Без вариантов и сразу её внимание приковывают к себе три фигуры, от одной из которых по спине бегут мурашки и пробирает озноб. Не от страха, а от чувства более сложного и многогранного. И у Минервы нет желания препарировать его на составляющие и подбирать подходящее название.
Вторая фигура — угрюмый старик в цилиндре. Третья — Пожиратель, чьё лицо скрыто маской. Подходя ближе и присматриваясь к ней, МакГонагалл не узнаёт этой маски, и внутри становится самую малость спокойнее.
Она так и не решила, что ей делать с открывшейся личностью одного из сторонников самопровозглашённого Тёмного Лорда. Но и для этих мыслей сейчас не время.
Ведомая голосом невидимого директора, Минерва обращает внимание на яйцо в чужих руках. Она не сильна в магозоологии и даже не пытается предположить, кому оно принадлежит или кто из него может вылупиться. А когда Альбус озвучивает ответ, то брови декана удивлённо поднимаются.
— Василиск?.. — переспрашивает ведьма, ошарашенная услышанным.
Это… Слишком. Последствия от рождения этого чудовища даже страшно представить. Потому что даже будучи детёнышем, этот гад представляет собой весомую угрозу.
Обращение к геру Фарберу падает в чашу собственной памяти, чтобы она смогла вернуться к этому факту позже.
— Целый чемодан? О, Мерлин…
Одно яйцо — это проблема. А целый выводок — настоящая котострофа! Страшно представить, что случилось бы, окажись в руках их противника столь ценный и опасный груз.
— Давай не будем проверять этой ночью границы моей терпимости. Я понимаю, чем могло обернуться появление на свет множества маленьких василисков, и просто не хочу знать некоторые подробности, — они здесь не для того, чтобы пройтись, как по нотам, по сценарию уже известного спора.
— Ты сказал, что это не настоящее яйцо? Значит, Пожиратели уверены, что смогли украсть одно из уничтоженной кладки?
И есть ещё кое-что, не менее тревожное.
— И, Альбус, маги запретили выведение василисков ещё в средние века! — Любой запрет, конечно, можно обойти. Но способ их выведения, насколько она знает, не так уж прост. И если где-то есть волшебник, способный на подобное, то нельзя утверждать, что угроза миновала.
— Откуда взялся этот драклов чемодан и как можно быть уверенными, что не появятся новые яйца?

Слушая, внимательно наблюдая и запоминая, МакГонагалл остается беспристрастным зрителем.
— И они не разгадали обман? — Если так, то это невероятная удача. Но на их ли она всё ещё стороне или хрупкое преимущество уже потеряно? По воспоминанию трудно сказать о его давности. И ведьма обращается к той информации, что могла крупицами просочиться к ней через газетные статьи. Поезд… Поезд. Но ничего не откликается.
Память остаётся глуха и к попытке выудить что-то близкое из разговоров за закрытыми дверями в Министерстве.
Упоминание Джеймса Минерва не игнорирует и не пропускает, просто относится к этому сдержанно. Её всё ещё вводит в смятение то, что они — вчерашние дети — участвуют в подобном. Но разговор почти год назад с Марлин отчасти отрезвил ведьму, дав понять, что это их выбор, их право и она не может их защитить. И пусть с той же Марлин отношения не так давно после года пустоты и тишины оттаяли, на сердце всё равно было слишком неспокойно и тревожно.
Тяжело.
Но сейчас ей необходимо оставаться собранной и внимательной, подмечать каждую деталь, каждое слово, каждое движение.
И за чужой пыткой и ужасным разговором она наблюдает чужими глазами с холодной сосредоточенностью.
— Значит, так они узнали о Курте? — Его просто… узнали. Передали его имя. Поставили этим на его жизни крест.
Так… просто. Пугающе легко.
— То, что случилось, стало его наказанием за дерзость и смелость выступить против, — она запинается, но не находит в себе силы пусть даже мысленно, но произнести это имя, — него?
А пространство меняется, и катакомбы растворяются в чернильных росчерках.

Она видит это: узловатые тонкие пальцы, бледную кожу, едва заметный шрам на костяшках. Рукава мантии, чуть коротковатые для худых запястий. И желтый цвет. Мягкий, теплый желтый цвет Хаффлпаффа.
И слышит знакомый голос. Заикающийся, неуверенный, смущенный. Готов попробовать.
В воздухе, пропитанном запахом стылой осени, перегноем и студенческим волнением, она чувствует ледяное прикосновение прозрения. Не удивление — его нет. Есть лишь тихий, методичный щелчок, как поворот ключа в скрипучем, давно не открывавшемся замке. И ещё одна деталь — такая ожидаемая — встает на свое место в узоре, собираемом из разрозненных, окровавленных осколков.
Со школьной скамьи.
Слова Дамблдора падают в наступившую внутри Минервы пустоту, но не нарушают тишину. Они лишь констатируют факт. Подтверждают то, что её разум и так вычислил, но сердце упрямо отказывается принимать.
Её собственное дыхание застревает где-то в горле. Омут памяти продолжает разворачивать сцену: вот Кеттлберн одобрительно кивает, вот хаффлпаффец делает осторожный шаг вперед, вот огромный лосеподобный зверь флегматично смотрит в его сторону.
А она уже словно и не здесь. Она в комнате с приземистым столом и нетронутой бумагой. В той комнате, которую они видели лишь мельком. И видит то, чего там не было показано: не палочку, застывшую над листом, а самого пишущего. Видит его спину, согнутую не от возраста, а от тяжести выбора. Видит, как дрожат пальцы.
«Кролень».
Ещё там, в доме Курта, они с Лили верно предположили, что указанное на клочке пергамента прозвище является чем-то… глубоко личным.
И Курт, получается, знал, кем было ему отправлено предупреждение.
Минерва МакГонагалл стоит неподвижно внутри чужого прошлого. Осенний ветер шелестит листьями у нее за спиной, студенты перешептываются. А в ее груди, под безупречно прямым стержнем и бесстрастной маской, разворачивается тихая катастрофа. Горечь поднимается к горлу — горькая, как дым, и соленая, как слезы, которые она не позволит себе пролить.
«И мы учили его, как и прочих приспешников Волдеморта...» — невысказанное, но понятное, ожидаемое и простое продолжение. Легко считываемое в возникшей паузе.
Они учили его, ну конечно. Альбус — мудрости, она — дисциплине, Сильванус — любви к существам. Хогвартс кормил его, растил, давал кров.
Последние слова Дамблдора висят в воздухе, завершая круг. Завершая ужасающую симметрию. Враг, которого они ищут; враг, с которым предстоит бороться — не пришелец извне. Он их собственное детище. И… возможно ли, что их общая, коллективная неудача? Могли ли они что-то изменить?
«Учили его, как и прочих…»
— Это очень горько, — произносит Минерва тихо, вновь сталкиваясь с той непримиримой борьбой, что происходила между её собственным разумом и сердцем.
Она ведь знает имя одного из сторонников Тёмного Лорда, но… уже больше месяца молчит об этом. Хочет найти верное, правильное решение там, где его нет. Хочет совершенно нелогично спасти того, кто спасения, вероятно, просто недостоин. И пока она медлит, гибнут другие. Так ведь?
И в трех словах умещаются вся боль, гнев и ответственность, которую она, как декан, как профессор, как часть этого замка, чувствует жгучим грузом на своих плечах.
— Что бы ты сделал, Альбус, узнай имя одного из тех, кто скрывается под маской? Зная, что этот волшебник вырос в стенах замка, у тебя на глазах.

Тишина, последовавшая за словами Альбуса, оказывается густой и липкой, как вьющийся вокруг неё чернильный туман. И в ней нет утешения, лишь голая, неудобная правда, которую он предлагает ей как лекарство — горькое и, по его мнению, необходимое.
От всех, кого ты видишь в этой комнате, остались только маски... И прежние, отзывающиеся в сердце имена. Давно ничего не значащие.
Минерва стоит посреди растворявшегося, теряющего очертания видения, и её взгляд, острый и неумолимый, скользит по расплывающимся теням в балахонах. Она не видит масок. Она видит спины. Спины учеников, убегающих с урока. Спины мальчишек, толкающихся на лестнице. Спины тех, кто когда-то сидел перед ней в классе, а теперь прячет лицо.
Альбус, конечно же, не ответил прямо на её вопрос. Уклонился, предложил философию вместо решения, оправдание вместо ответственности. И она не может его за это винить — потому что если бы это решение было легко принять, то она давно бы это сделала.
И она медленно поворачивается, хотя в этом пространстве присутствие директора очень условно. Но жест — символический. Жест разрыва с той картиной мира, что нарисовали чужие воспоминания.
— Нет, Альбус, — и голос Минервы режет тишину между ними, и в нём нет ни тени той внутренней дрожи, что сводит желудок. — Это не ответ. Это — капитуляция.
Она делает шаг вперед, будто приближаясь к невидимому собеседнику, и серебро и чернила Омута под её ногами слегка расходятся кругами.
— Ты говоришь о «выборе», как будто он сделан раз и навсегда в некоей вакуумной камере. Хотя именно здесь, в этой школе, вместо того, что учиться общности, они впервые учатся искать и видеть друг в друге отличия. Даже если они мнимые и являются навешанными волшебниками из древности ярлыками. Мы учили их заклинаниям, Альбус, но кто учил их мужеству? Настоящему? Не тому, которое сводится к нарушению правил после отбоя, а тому, что позволяет оставаться собой, когда весь мир — или твоя собственная семья — требует, чтобы ты стал удобным. Чтобы, родившись в семье, где в чести лишь чистая кровь, найти в себе силы не презирать тех, кого презирают твои родители. Мужеству назвать другом того, кто достоин этого звания по духу, а не по происхождению. Мужеству отстаивать свои принципы не на поле боя, а за обеденным столом, глядя в глаза тем, кто тебя растил. Храбрость — это внутренний стержень и моральный выбор в повседневной жизни, а не только героизм в моменты кризиса. И вот этому мы их не учим. Или учим не так, чтобы это знание было понятным и усваиваемым.
Её руки, всё ещё ощущающие шершавую прохладу камня Омута, сжимаются в кулаки. Не от гнева на этих призраков в балахонах, а от гнева на саму себя. И на него. На эту уютную, слепую систему.
— Маска — это не просто символ. Это признание. Признание в том, что у них есть лицо, которое страшно или стыдно показать. Стыдно нам. Потому что мы могли бы его узнать. Потому что мы помним их имена. «Ничего не значащие»? Для кого? Для тебя? — И в голос Минервы прорывается горькая, отчаянная нота. — Они что, сожгли свои школьные фотографии? Стерли из памяти вкус тыквенного сока? Забыли, как пахнет трава на квиддичном поле? Нет. Они спрятали это. Заперли. И маска — это дверь в эту темницу. Дверь, которую они сами захлопнули, да. Но мы… мы дали им повод захлопнуть ее. Мы не показали, что то, что они пытаются запереть, ценно. Что их обычное, неидеальное, заикающееся, пугливое «я» имеет значение большее, чем сила, которую предлагает тот, кто называет себя Тёмным Лордом.
МакГонагалл замолкает, давая этим словам повиснуть в безвоздушном пространстве между реальностью и памятью. Её собственная вина — тяжелый, холодный камень на дне души. Она чувствовала его все эти дни с тех пор, как увидела ту маску и узнала за ней черты. Узнала и молчала. Выбирала. Металась между долгом и чем-то другим — жалостью? Призраком ответственности? Чем?..
— А что бы сделала я, узнай имя того, кто скрывается под маской?
Альбус не дурак — и никогда дураком не был, — и может легко догадаться, с чем был связан её вопрос. Ведь Минерва никогда ничего не спрашивает из праздного любопытства. Он не задал ей встречный вопрос, но она безжалостно возвращает его себе сама.
— Я бы не стала прятаться за удобную мысль, что под маской никого нет. Я бы увидела того мальчика и попыталась бы понять, где, в какой момент времени, мы его потеряли. А потом… — она выдыхает, и этот выдох звучит как приговор. — Потом я бы поступила так, как должен поступить садовник, увидевший, что одно из его деревьев стало ядовитым и тянется соком к соседним. Даже если когда-то он любовался его первыми листочками и плодами. Ведь моя ответственность не перед этим одним деревом, а перед всем садом.
И рассуждать об этом гораздо легче, чем сделать выбор и хоть один шаг в его сторону.
Повернув голову, Минерва смотрит в ту сторону, откуда, по её ощущениям, отчетливее всего ощущается незримое присутствие её собеседника. И это взгляд одного взрослого, уставшего от иллюзий, к другому.
— Они сделали выбор. Согласна. Но мы, Альбус, делаем выбор каждый день. Молчать или говорить. Не замечать или видеть. И, может быть, нам пора их всех начать видеть? Того, кто попытался спасти Курта. И того, чье имя, вопреки твоим желаниям, всё равно слишком много для тебя значит.