Igor Karkaroff
Дверь закрылась за спиной Игоря без звука. И вместе с ней исчезло всё: золотистое сияние Зала Жизни, его теплое утробное гудение, запахи влажной земли и свежескошенной травы. Осталась только тишина.
Но тишина эта была особенной. Она не давила, как в круглом зале с синим пламенем, не засасывала, как в амфитеатре Смерти, не оглушала совершенством, как среди звезд. Эта тишина была наполненной. Сотнями, тысячами, миллионами голосов, звуков, шепотов, что замерли на самой грани слышимости — и ждали. Ждали, когда кто-то подойдет достаточно близко, чтобы их услышать.
Каркаров оказался в библиотеке. Гигантской, уходящей в бесконечность, где ряды стеллажей терялись в полумраке, не имеющем ни верха, ни низа, ни горизонта. Но книги здесь не хранились.
Вдоль стен, на полках из черного дерева, мерцали кристаллы. Тысячи кристаллов — от крошечных, размером с ноготь, до огромных, размером с драконье яйцо. Каждый излучал слабый, пульсирующий свет, и в глубине каждого, если присмотреться, можно было заметить движение. Облачка тумана, медленно вращающиеся внутри прозрачных граней. Искры, вспыхивающие и гаснущие в такт неведомому ритму. Тени, скользящие по граням, как рыбы в аквариуме.
А между кристаллами, на тех же полках, покоились сферы. Туманные, молочно-белые, они казались спящими глазами гигантского существа, что наблюдало за вторжением из глубины веков. Некоторые сферы тихо гудели — едва слышно, на самой грани восприятия, и в этом гуле можно было уловить обрывки: слово на незнакомом языке, женский смех, детский плач, чей-то предсмертный хрип.
Но самым странным были ручьи.
Они текли прямо по воздуху, не нуждаясь в руслах, — тонкие серебристые нити, похожие на те, что изымают из разума и помещают в Омут Памяти. Они струились между стеллажами, переплетались, расходились и сходились вновь. Густая, текучая ртуть воспоминаний, в которой, если всмотреться, можно было различить образы. Лица, проплывающие в глубине серебристого потока. Города, которых больше нет. Битвы, отгремевшие тысячелетия назад. Поцелуи, стертые из памяти тех, кто их разделил.
Воздух здесь был неподвижен и холоден. Он пах... ничем. Совершенно ничем — как пахнет вещь, у которой нет запаха, потому что она старше самого понятия запаха. Но при этом дышалось легко — слишком легко, будто тело вдруг перестало нуждаться в кислороде, повинуясь иным законам этого места.
И посторонних звуков, например от шагов Игоря, здесь не было. Ни шороха, ни скрипа, ни даже эха — пол здесь был выстлан чем-то мягким, что не пропускало ничего, кроме тишины. Кристаллы на полках слабо мерцали в ответ на каждое движение гостя — некоторые чуть ярче, некоторые, напротив, будто угасали, прячась от живого взгляда.
Antonin Dolohov, Bellatrix Lestrange
Дверь за Игорем закрылась — мягко и беззвучно. Золотистый свет по-прежнему заливал пространство, коконы мерно пульсировали в такт неведомому ритму, Родник струил свои светящиеся потоки в каменную чашу. Ничто не изменилось. Воздух хранил тепло, запахи по-прежнему кружили голову, а низкое утробное гудение жизни вибрировало где-то в самой глубине костей.
И ровно через мгновение откуда-то изнутри — из-под купола, из-за пульсирующих коконов, из самой сердцевины этого живого сада — раздался звук.
Щелчок.
Сухой, четкий, механический — такой же, каким круглый зал встретил их появление на пороге Отдела. Только теперь он был ближе. Глубже. Словно кто-то невидимый провернул ключ в замке, отпирая то, что должно было оставаться запертым.
И вслед за щелчком пришел шорох.
Он не принадлежал гулу жизни. Он был чужим — наложенным поверх, как тень на свет. Тихий, крадущийся, он шел сразу отовсюду: из-за каждого кокона, из-под каждой каменной плиты, из самой сердцевины Родника. Шорох чего-то, что двигалось там, где ничего не должно было двигаться.
А потом пришло оно.
Внимание.
Пожиратели почувствовали его раньше, чем осознали — кожей, затылком, тем древним инстинктом, что заставляет зверя оборачиваться в пустом лесу. Взгляд. Множество взглядов. Холодных, лишенных не только тепла, но и самого намека на живое любопытство. Это были взгляды тех, кто не спрашивает — кто оценивает. И кто уже знает ответы на все вопросы, которые можно задать.
Взгляды со всех сторон сразу.
Долохов и Беллатрикс стояли вдвоем посреди Зала Жизни, и сама Жизнь теперь смотрела на них. Пристально. Неподвижно. Так, как смотрит ночь на одинокий огонек в поле. Так, как смотрит вечность — на мгновение.
И среди этого холода, среди этого чужого, неживого внимания, в золотистом свете Зала Жизни произошло движение.
Одна из дверей, та, что находилась слева от Родника, чуть поодаль, между двумя крупными пульсирующими коконами, — приоткрылась.
Беззвучно. Без скрипа, без вздоха, без единого звука, который выдал бы движение древних петель. Просто черная гладкая поверхность перестала быть гладкой — в ней образовалась тонкая вертикальная щель, за которой не было ничего. Ни света, ни тьмы, ни обещания — только приглашение.
Если Антонин и Беллатрикс покидают помещение вместе, то 1 кубик на 3 грани кидает Антонин.
Если Белла выберет себе отличную дверь, то тоже кидает кубик.
Игорь может найти в своём Зале новые три двери. Для движения в одну из них нужно бросить 1 кубик на 3 грани. Для возвращения назад кубик не требуется.
Круг продлится до 22:00 Мск 06.03.
Круг увеличен на 1 день в связь с отъездом Беллы.
