Они двинулись вперед, оставляя за спиной неподвижные ряды. Игорь держался за Долоховым, Белла прикрывала тыл, саквояж тяжело оттягивал руку Каркарова. Фигуры оставались там, где были.
Пока на них смотрели.
Пока мир за спинами незваных гостей не дрогнул.
Это был не звук — это было знание. Оно пришло одновременно ко всем троим, разливаясь по затылку ледяной волной: там, где ты не смотришь, что-то происходит. Фигуры не двигались — они меняли положение. Нельзя было услышать шаги, нельзя было уловить движение краем глаза. Можно было только знать — и чувствовать, как с каждой секундой расстояние между ними и тем, кого они оставили за спиной и на кого не смотрели, становится всё меньше.
Igor Karkaroff
Отец остался позади — там, в проходе между креслами, где Игорь заставил себя отвести от него взгляд. Старый Каркаров всегда требовал, чтобы на него смотрели. Всегда ждал, что сын будет искать его одобрения, ловить каждое слово, каждую перемену в лице. Игорь научился не смотреть. Научился отводить глаза, опускать голову, делать вид, что ему всё равно.
Но сейчас, когда он не смотрел, фигура отца приближалась.
Игорь чувствовал это спиной — высокий рост, тяжелый взгляд, молчаливое осуждение, которое никогда не нужно было озвучивать. Он слышал шепот, не разбирая слов, — и это был не голос отца. Это был голос того, кого отец воспитал. Тихий, въедливый, безжалостный: «Он тобой недоволен. Он всегда был тобой недоволен. Ты недостаточно хорош. Ты никогда не будешь для него достаточно хорош».
А потом — другой шепот. Тонкий, скользящий, как дыхание между ребер: «Помоги мне».
Там, в проходе, между рядами кресел, стоит мальчик в больничной пижаме, смотрит на него прозрачными глазами и ждет. Ждет, когда Игорь снова сделает то, что должен. Тот, чью жизнь он прервал, чтобы избавить от страданий. Тот, кто никогда не просил об этом вслух. Но просил теперь — своим молчаливым существованием, незаметным приближением к ещё живому, тяжело дышащему Игорю.
«Ты сам решаешь, — шептал Алексей. — Ты всегда решаешь. Помоги мне».
Antonin Dolohov
«Руквуд» первым продирался сквозь узкие проходы и старался не оборачиваться. Отец остался позади — тот самый, чей взгляд всегда говорил: «Ты должен быть сильнее. Ты должен быть лучше. Ты должен». И Долохов научился быть сильным, а ещё научился не оглядываться на отца.
Но фигура отца двигалась. Антонин не видел этого, но знал. Она шла за ним, медленно, неотступно, и каждый шаг отдавался в позвоночнике холодом. Шепот, когда Долохов не смотрел, был сухим и коротким: «Ты справился? Ты достоин? Ты стал тем, кем должен был?»
А потом он обогнул очередное кресло и снова увидел мать.
Она стояла прямо перед ним, преграждая путь, — там, где её не было мгновение назад. Там, откуда он всего на мгновение отвёл взгляд. Её рот всё так же был открыт в беззвучном крике, руки тянулись к нему, и он не мог сделать шаг, не приблизившись к ней. Сейчас она была застывшая, как и все остальные. Но стоило отвести от неё взгляд, на проход слева, на любую другую точку, как на границе зрения начиналось движение. Пальцы матери шевелились, губы смыкались и размыкались. Она звала его. Она требовала. Она хотела схватить, прижать, не отпускать.
«Не оставляй меня. Не уходи!»
И её пальцы сомкнулись на его плече.
Это было не больно. Это было хуже.
Волна накрыла его с головой — не физическая, не ментальная, а та, что живет в самой глубине, там, где страх и вина переплетены в узел, который не распутать. Он почувствовал себя мальчишкой, который не оправдал надежд. Тем, кто оставил её одну. Который выбрал силу, а не тепло. И теперь она тянула его к себе, не отпускала, требовала остаться, и в этом требовании не было любви — была только нужда. Бесконечная, всепоглощающая, готовая задушить.
А в проходе впереди стояла мадам Примпернель, глядя на него открыто, смело и требовательно. А за ней — еще одна. И еще. Фигуры тех, кого он любил, ненавидел, предавал, защищал. Они выстраивались в ряды, заполняли проходы, тянули к нему руки, и стоило ему отвести взгляд — делали шаг, чтобы оказаться ближе.
Bellatrix Lestrange
Она шла последней, прикрывая тыл, и видела всех. Родольфус остался позади, там, где она на него не смотрела. Рабастан — в проходе слева, куда она перевела взгляд всего на мгновение. Мать, Нарцисса, Андромеда — они стояли втроем, держась за руки, и Белла смотрела на них, сжимая палочку до хруста в пальцах. Интуитивно она знала работающее здесь правило, чувствовала. Пока она смотрит — они не двигаются.
Но их было слишком много.
Она не могла смотреть на всех сразу.
И когда она перевела взгляд на спину Долохова, чтобы убедиться, что они не теряют друг друга, — Андромеда оказалась ближе. На шаг. На выдох. На то мгновение, когда Белла смотрела не туда.
«Предательница крови», — прошептало что-то со всех сторон, и это был ее собственный голос. Тот самый, которым она выжигала сестру из собственного сердца. Тот самый, которым она говорила матери, что Андромеды больше не существует. Но шепот шел от фигур — от матери, чьи глаза были полны боли, от Нарциссы, чье лицо было непроницаемо, и от Андромеды, которая смотрела на нее с тихим, непонятным выражением.
«Ты вырезала меня из своей жизни. Ты вырезала себя из моей. Кто из нас предатель?»
Он сидел в кресле прямо по курсу, там, куда они направлялись. Совершенный, безупречный, с ребенком без лица на коленях. Тот, ради кого она шла в огонь, в смерть, в бесконечность этих залов. Тот, чье одобрение было единственным, что имело значение.
Белла смотрела на Него. Не отводила глаз. И Он не двигался.
Но из-за кресла, из-за Его плеча, из-за того места, которое она не могла удерживать во внимании, выступила мама. Та, что говорила ей с детства: «Блэки не плачут. Блэки не прощают. Блэки не любят — они владеют».
Фигура приблизилась на шаг, пока Белла смотрела на Повелителя. Пока пыталась удержать в поле зрения Андромеду.
«Ты владеешь?» — шептало что-то в самое ухо, хотя рядом никого не было. — «Или тобой владеют? Ты свободна? Ты выбрала? Или выбрали тебя?»
Они шли вперед, и ряды фигур смыкались за ними, как вода за кормой. Там, куда они смотрели, — застывало. Там, куда они боялись посмотреть, — двигалось. Проходы сужались, кресла теснились, и между ними, между живыми и восковыми, не было больше четкой границы.
Только шепот. Тысячи голосов, каждый — их собственный, сплетались в единый хор, который не стихал ни на мгновение.
«Ты должен быть лучше».
«Помоги мне».
«Не оставляй меня».
«Ты моя».
«Ты ничей».
«Ты».
«Ты».
«ТЫ».
Основные правила комнаты:
● Правило Взгляда: фигуры абсолютно неподвижны, пока на них прямо смотрят. Но стоит отвести взгляд, моргнуть, повернуться спиной — они двигаются. Не для атаки, но чтобы стать ближе. Их цель — коснуться, обнять, окружить.
● Тихий шёпот: фигуры издают едва слышный шёпот. Это не слова, а эхо мыслей самого персонажа и возможных ожиданий, что на него возлагали: «Он должен быть мной доволен», «Я владею тобой», «Ты — ничто без нас». Шёпот доносится со всех сторон.
● Эффект оцепенения: прикосновение статуи не причиняет физической боли. Оно вызывает всплеск искажённой эмоции, которую она представляет. Например, там, где должна быть нежность и забота, будет желание обладания.
● Вы можете использовать любые заклинания, броски кубиков для этого не нужны.
● Дверь на той стороне зала всё ещё далеко и есть проблема, чтобы до неё добраться — проходы перекрывает столпотворение фигур. Придумайте, что с этим можно сделать.
Круг продлится до 22:00 Мск 4.04.
Пусть будет сразу плюс один день. И плюс 2 дня для тех, кто застряли в текстурах реала.
