Три недели — не срок. Не для тех, кто привык измерять время задачами, а не привязанностью. Сабрина повторяла это себе, пока собиралась. Повторяла, застёгивая мантию — тёмно-синюю, строгую, без лишнего. Повторяла, проверяя палочку — привычным скользящим движением между пальцев, как проверяют перо перед подписью важного документа. Повторяла, стоя у зеркала и глядя на собственное отражение чуть дольше, чем обычно.

Три недели — не срок.

Но где-то на дне, под слоями выученного самоконтроля, под аристократической выправкой и рациональным мышлением, тихо ныло. Не тоска — тоска предполагала бы нечто большее, чем то, что между ними было. Скорее — гравитация неясного толка. Как лёгкое головокружение, к которому привык настолько, что замечаешь, только когда оно вдруг усиливается.

Месяц.

Целый месяц она носила на пальце кольцо, которое ровно ничего не значило. Она надевала его на людях и снимала дома, и в этом жесте, механическом и будничном, было больше правды об их браке, чем во всей церемонии. Фикция. Договорённость. Разумное решение двух взрослых волшебников, которым было проще вместе — не друг с другом, а против всего остального. Против родительских ожиданий, против светской удавки, против бесконечного — «а когда же», — от которого у Сабрины сводило зубы. Против его уязвимости, которую они прикрыли браком.

Вот только удавка ослабла, а легче не стало. Странная, неприятная ирония. Потому что на место старого давления пришло новое. Не снаружи — изнутри. Тихое, ненавязчивое осознание, просачивающееся сквозь будни, как вода сквозь трещину в камне: они — чужие люди. Формально — супруги. Фактически — два человека, которые пересекались по расписанию, обменивались точными, выверенными фразами и расходились, унося каждый свою тишину с собой.

И ведь не в Киллиане дело. В нём-то как раз всё было… понятно. Они были похожи в этом — в сдержанности, в привычке делать, а не проговаривать. В том, как оба раскрывались: медленно, неохотно, только когда момент выдавливал из них искренность, как из тюбика. Уважение — было. Взаимопомощь — бесспорно. Он учил её с терпением, которое она не ожидала. Она помогала ему — своим, по-своему. Между ними существовал контакт, реальный, рабочий, функциональный.
Но достаточно ли? А достаточно для чего именно?

Мысль возвращалась. Сабрина гнала её — не грубо, скорее привычным усилием, как отводят взгляд от чего-то, на что не хочется смотреть. Изменить она не могла. Подсвечивать — незачем. Нести это к Киллиану значило бы вывалить на него проблему, которая не имела решения, а они оба терпеть не могли проблемы без решений. Поэтому она оставляла это при себе, позволяя давлению копиться — каплям собираться на потолке пещеры, медленным, терпеливым, ещё не сталактитам. Пройдёт.

Сабрина крутанулась на месте, и мир привычно схлопнулся — тугое, сдавливающее ощущение, будто тебя протаскивают сквозь резиновый шланг, — а потом выплюнул её в февральский вечер. Она поправила мантию. Проверила кольцо — на месте, сегодня она его не снимала. Пошла по дорожке, и каблуки негромко щёлкали по камню, отмеряя шаги. Она не успела поднять руку к двери. Дверь распахнулась сама — рывком, резко, так, что Сабрина невольно отступила на полшага. На пороге стоял домовой эльф. Один.
Ей не нужно было задавать вопросов, чтобы понять по эльфу главное, что-то случилось. И доказательством этому было еще кое-что...

- Киллиан?

Тишина...

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Маленьких колючек не было. Именно это должно было случиться — крошечные, острые, привычные, как собственное дыхание, — они всегда приходили при чужом касании, без исключений. Но эльфийские пальцы сжали её руку, потянули, и... ничего. Пустота там, где должна была вспыхнуть боль. Сабрина не заметила. Она уже шла. Верхняя мантия слетела с плеч на ходу — небрежно, не глядя — и осталась где-то в тёмном коридоре тёмным озером на полу. Она шла не за эльфом. Она шла на запах.

Гниль. Железо. Что-то горькое и тяжёлое, что забивало горло раньше, чем успевало добраться до сознания. Целительский инстинкт сработал раньше разума — ноги несли сами, а голова уже перебирала, сортировала, отсеивала. Полоска света под дверью. Она толкнула её — и увидела. Одну секунду. Может быть, меньше.

Перевёрнутая мебель. Брошенная мантия. Много грязи, что вышла из Киллиана вместе с кровью и он сам - скрученный у подножия камина, содрогающийся всем телом в очередном приступе, одной рукой впившийся в собственный бок так, словно пытался удержать себя изнутри. Что-то сжалось в груди у Сабрины — коротко, болезненно, почти по-человечески, — и тут же исчезло, смятое и задавленное тем единственным, что она умела делать лучше всего остального.

Взмах палочки был резким, почти злым.

Всё, что лежало на полу в радиусе нескольких метров от мужчины — осколки чего-то разбитого, ткань, упавшие предметы, содержимое его организма — с громким шелестом разлетелось прочь, ударилось о стены, осело на мебели. Пространство вокруг Киллиана стало чистым.

— Мне нужна тёплая вода, тряпки, крепкий алкоголь — как можно быстрее, — голос её был ровным, командным, привыкшим к тому, чтобы его слушались. — И уберите здесь всё. Немедленно.

Эльфы исчезли раньше, чем она договорила.

Сабрина опустилась на колени рядом с Киллианом.

— Киллиан. — Она коснулась его плеча — осторожно, но уверенно, обозначая присутствие. — Киллиан, это я. Мне нужно, чтобы ты лёг на спину, пожалуйста.

Он не ответил. Возможно, не слышал. Тело его снова свело в приступе — судорожно, жестоко, — и она почувствовала под ладонью, как каждый мускул превращается в камень. Одним движением, вторым, она начала разворачивать его, помогая опуститься хотя бы на бок. Тут она увидела кожу...

Островки. Несколько. Там, где ткань задралась, где ворот рубашки разошёлся — разъеденные, вздувшиеся по краям, неправильного, слишком тёмного цвета. Она инстинктивно прижала ладонь плотнее — и посмотрела на свои руки. Тёмное. Её пальцы были окрашены в его кровь.

— Милый, потерпи, — сказала она тихо, и слова вышли сами, без разрешения, без осознания, — я... я сейчас помогу тебе.

Она не заметила, как назвала его так. Так же, как он не заметил в ту ночь, успокаивая девушку с её ранами. Сейчас это делала она..

Палочка коротко сверкнула — и рубашка лопнула по шву, разошлась, разлетелась в стороны двумя тёмными лоскутами. Сабрина убирала ткань от ран медленно, с максимальной осторожностью, там, где она успела прилипнуть — отделяла заклинанием, миллиметр за миллиметром, — и видела, как напрягается тело под её руками при каждом движении. Ему было больно. Невыносимо больно. Она видела это по сведённым скулам, по побелевшим костяшкам, по тому, как он дышал — с усилием, рвано, словно каждый вдох давался отдельной борьбой. У неё не было зелий. Не было ничего из того, что она использовала тогда, в больничной палате, с полным арсеналом под рукой.

Эльфы вернулись тихо, как тени. Поставили у её локтя таз с тёплой водой, сложили рядом аккуратную стопку белых тканей, поставили бутылку — тёмное стекло, что-то выдержанное, крепкое. И тут же принялись убирать комнату, почти бесшумно, двигаясь вдоль стен, то и дело бросая тревожные большеглазые взгляды в сторону двух волшебников на полу.

Сабрина взяла самую длинную полосу ткани. Щедро плеснула на неё бренди — резкий запах ударил в нос, перебивая гниль хотя бы на мгновение — и повязала на лицо, закрыв нос и рот. Потом взяла палочку.

— Тихо. Не двигайся, если можешь.

Она начала диагностику. Заклинание раскинулось над ним тонкой светящейся сетью — Сабрина читала его как текст, строчку за строчкой, орган за органом, слой за слоем. И чем дальше, тем плотнее становилось у неё в груди что-то тяжёлое, холодное.

Слишком глубоко. Зашло слишком глубоко.

Один момент — только один — она позволила себе испугаться по-настоящему. Остро, до звона в ушах. Потому что шанс потерять его прямо здесь, на паркете его собственного дома, у этого камина, — этот шанс был очень, очень велик. А аппарация... аппарация убьёт его быстрее, чем то, что уже было внутри. Его дыхание изменилось.
Сабрина услышала это раньше, чем осознала — что-то сдвинулось в ритме, стало другим, неправильным. И она приняла решение прежде, чем успела додумать его до конца.

Палочка описала медленную, почти нежную дугу. Заклинание легло на тело Киллиана невидимо — никакого света, никакого звука, — только по тому, как чуть выровнялось его дыхание, как замедлилось, стало глубже и реже, можно было понять, что оно сработало. Биохимия. Всё — медленнее. Кровь, распад, яд — всё получило отсрочку. Не лечение. Только время.

Сабрина выдохнула. Длинный, тихий выдох — единственная слабость, которую она себе позволила. А потом выпрямила спину, переложила палочку в правую руку, левой убрала с лица выбившуюся прядь — и начала плести. Трёхуровневое. Сложное, как архитектура, — одно заклинание внутри другого, внутри третьего, и все они должны держаться одновременно, не рассыпавшись ни на секунду. Она не могла остановиться. Не имела права. Начатое — нужно было довести до самого конца, иначе всё, что она уже сделала, схлопнется и станет хуже, чем ничего.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Она работала молча. Не потому что не было сил говорить — просто слова здесь были лишними. Только магия, только неровное дыхание Киллиана, которое она слышала острее, чем собственное сердцебиение. Сабрина начала с глубины. Так, как он её учил — не с поверхности, не с того, что видно и что кричит о помощи громче всего, а с фундамента. С того, что держит. Или уже не держит. Мышечные волокна, расползшиеся в труху, похожие на гнилую древесину после дождя — она нащупала их первыми и потянула к ним нити заклинания осторожно, почти нежно, как вытягивают занозу из детской ладони. Магия пошла внутрь тепловатой волной, и там, в темноте под кожей, началась работа.

Гной сдвигался неохотно. Он жил там — именно жил, в этом было что-то почти органическое, почти разумное, — и не хотел уходить. Заклинание давило на него с четырёх сторон сразу, и Сабрина чувствовала это давление в кончиках пальцев как лёгкое жжение. Мутная жижа медленно вытеснялась к ближайшим выходам, просачивалась сквозь поры, выступала на коже желтоватыми каплями — и магия шла следом, заполняя освободившееся пространство, как вода заполняет трещины в камне.

Первый слой. Второй. Некроз отступал неравномерно — здесь быстро, там упирался, там снова быстро. Она чувствовала разницу между мёртвой тканью и живой так же ясно, как разницу между холодным металлом и тёплым деревом. Мёртвое рассыпалось под магией, рассасывалось, исчезало. Живое — даже полуживое, даже то, что едва держалось, — отзывалось. Слабо, едва слышно, но отзывалось. Это давало ей силы продолжать.

Вместо кожи только мокрое красное, только обнажённое мясо в тех местах, где зараза уже выела поверхностный слой насквозь. Сабрина не морщилась — она уже прошла ту точку, где это имело значение, — и просто вела нити дальше, вверх, к поверхности, выращивая новое из того, что осталось. Это была тонкая работа. Кожа росла медленно, неохотно, почти робко — сначала тонкая, почти прозрачная, похожая на перламутровую плёнку, потом плотнее, плотнее, пока не становилась настоящей.

Она не давала облегчения. Заклинание восстанавливало — но не утоляло. Боль никуда не девалась: тело чинилось, и этот процесс сам по себе был болезненным, как всё, что растёт слишком быстро. Киллиан лежал неподвижно — она не позволила бы ему двигаться даже если бы он захотел, — но по едва заметному напряжению в мышцах под её руками она понимала, что ему не легче. Просто — терпимо. Пока.

Очаг она нашла раньше, чем почувствовала запах. Он сидел глубоко, почти у самой кости, — плотный, пульсирующий, чужеродный. Не просто нагноение. Что-то с характером. С намерением. Гнилостная магия свилась там в тугой узел и грела его изнутри, как угли под пеплом, и именно отсюда зараза расходилась во все стороны, медленно и методично пожирая всё вокруг. Это было неприятно даже ей — не Киллиану, а именно ей, через заклинание, через тонкую связь, которую она установила между своими руками и его плотью. Как сунуть пальцы в горячую золу и нащупать что-то живое. Она вычищала аккуратно, слой за слоем, разматывала чужую магию как спутанную нить — осторожно, чтобы не потянуть лишнего, не задеть то, что ещё можно было спасти. Узел поддавался. Медленно, с сопротивлением, почти со злостью — но поддавался.

Когда очаг затих, она выдохнула через нос и пошла дальше. Вниз. К ногам. Через одежду она не смотрела — не тратила время. Ткань намокла, пропиталась, и запах говорил сам за себя — кислый, тяжёлый, с металлическим привкусом гнили. Магия слышала лучше, чем глаза. Она тянулась сквозь ткань как сквозь воздух, находила поражённые участки безошибочно, и Сабрина просто шла за ней, не прерывая плетения, не позволяя ни одной нити провиснуть или оборваться. Плетение держалось. Она держала его всеми силами, которые у неё были.

- Киллиан, держись.

Когда последняя нить легла на место и растворилась в коже, Сабрина просто сидела несколько секунд, не двигаясь. Руки опустились сами, пачкая еще сохранившиеся чистыми участки её платья. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, — и она сжала их в кулаки, дожидаясь, пока дрожь пройдёт. Под ладонями что-то было липкое и тёплое, и она, не глядя, обернулась к ведру с водой и начала отмывать руки. Гной смывался медленно, вода желтела, она лила ещё. За спиной Киллиан дышал. Ровнее. Глубже. Она слышала, как напряжение уходит из его тела — почти физически слышала, как мышцы отпускают, как он проваливается чуть глубже в горизонталь, как дыхание становится чуть медленнее. Она вытерла руки. Закрыла глаза на секунду. А потом его тело дёрнулось. Не резко. Почти незаметно — просто небольшое судорожное сжатие, которое прошло по нему снизу вверх. Она обернулась раньше, чем успела осознать, что обернулась.

Палочка была уже в руке. Диагностическое заклинание легло на него тонкой сеткой, и Сабрина смотрела, как сетка медленно окрашивается в тёмное — там, в бедре, именно там, где она только что работала. Очаг. Он снова пульсировал. Медленно — замедляющее заклинание всё ещё держалось, и она была благодарна себе за это решение с холодной механической благодарностью, — но пульсировал. Рос.

Я что-то сделала не так.

Первая мысль ударила по щекам жаром. Она почувствовала, как краска поднимается к лицу — злая, стыдная, — и что-то внутри сжалось до размера кулака и стиснулось там, в груди, не давая дышать нормально. Она ошиблась. Пропустила. Не дочистила. Слишком быстро, слишком самонадеянно, слишком—

Нет.

Вторая мысль пришла тише, но тверже. Она остановилась. Заставила себя остановиться — буквально, физически: ноги в пол, плечи вниз. Она не могла ошибиться там. Она была там. Она чувствовала каждый слой, каждую нить, она видела, как узел распадается. Это не её ошибка — это что-то другое. Что-то, что возвращается. Что-то, что умеет возвращаться.

Проклятье. Оно не просто нагнаивало — оно восстанавливалось. Регенерировало, как регенерирует плесень на вычищенной поверхности, если не убрать споры. Она убрала тело — но не корень. Корень сидел глубже, чем она думала. Глубже, чем позволяет видеть стандартное заклинание восстановления.

Сабрина положила ладонь на бедро — там, над очагом, прямо через ткань — и начала плести заново. Медленнее, чем в первый раз. Осторожнее. С самого начала — только теперь нити шли не вширь, а вглубь, уже, точнее, как игла вместо ножа. В самую суть. В то место, где проклятье пряталось под видом плоти и притворялось, что его больше нет.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Прикосновение его руки она почувствовала раньше, чем поняла, что произошло. Лёгкое — почти невесомое, как лист, который падает и не может остановиться, — и всё же ощутимое. Достаточно ощутимое, чтобы что-то внутри сжалось и дрогнуло. Она удержала плетение. Нити не провисли. Ни одна. Она держала их с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и магия слушалась — подчинялась, потому что она не позволила себе даже вздрогнуть. Это был рефлекс, выработанный годами: руки работают отдельно от того, что происходит внутри. Руки всегда работают.
Внутри — другое дело.

Я умру.

Он сказал это так просто. Так буднично — как называют погоду или время суток. И именно эта простота ударила сильнее, чем если бы он кричал. Первый удар — когда очаг вернулся. Второй — когда она поняла, что это не её ошибка, а значит, враг умнее, чем она думала. Третий — вот этот. Тихий голос, слабая рука, и проклятие не снять, произнесённое с таким спокойствием, будто он давно к этому готовился.

- Все умрут, рано или поздно.

Она не боялась проигрывать. Вернее — боялась, но это был не тот страх. Не уязвлённое самолюбие, не злость на собственное несовершенство. Это было другое, острее и неудобнее: у неё было к нему столько вопросов. Она хотела знать, что произошло — где, когда, кто. Хотела понять природу проклятья изнутри, а не только через то, что видели её руки. Хотела помочь — по-настоящему помочь, а не просто отсрочить. И она верила — не из упрямства, а из холодного трезвого расчёта, — что в её силах дать ему время. Время, чтобы найти ответ. Время, чтобы кто-то умнее неё разобрался с тем, что она пока не может разобрать до конца. Не важно, сколько это займёт сил. Не важно, сколько раз придётся начинать сначала. Она не отпустит его так легко. Она просто — не отпустит.

Поэтому всё, что она нашла в себе в тот момент — когда хотелось сказать так много, когда слова толпились у горла и не выходили, потому что нити держались и требовали всего, что у неё было, — это было коротко и окончательно:

— Не мешай мне.
Киллиан вдруг мог почувствовать, как теряет контроль. Как Саби закончив плетение, выпускает новое, что утягивает его сознание в сон. Лишь только потом  она пошла глубже.

Туда, куда не шла в первый раз. Туда, где проклятье не пряталось — жило. Пустило что-то вроде корней, тонких и разветвлённых, вплетённых в плоть так терпеливо и методично, что их почти нельзя было отличить от самой ткани. Почти. Она отличала. Она нашла каждый из них — на это ушло время, которое она не считала, потому что считать было некогда, — и убирала один за другим, медленно, без спешки, с таким сосредоточением, что весь мир сузился до размера одного бедра и тонких светящихся нитей у неё между пальцами.

Когда сознание вернулось к Киллиану, за окном было темно, а на календаре цифра сдвинута на 22 февраля. Не ночная темнота начала — плотная, с синевой. Темнота почти полуночи, тяжёлая и неподвижная, и откуда-то снаружи доносился далёкий городской гул, привычный и равнодушный. Он лежал и смотрел в потолок несколько секунд, просто давая себе время понять, что жив, что это не сон, что потолок настоящий.

Нога не болела.

Это было первое, что он осознал — не сразу, а постепенно, как осознают отсутствие звука, который звучал так долго, что успел стать частью тишины. Боли не было. Было что-то тупое, далёкое, как отголосок — но не боль. Не та боль.

Он был чистым. Одежда — тоже. Кто-то позаботился об этом, пока он спал.

Сабрина спала на краю его кровати.
Именно так — на краю, чуть боком, сидя на стуле рядом,голова на сложенных руках, и поза была неудобной, но видимо уже не было возможности сопротивляться. Рядом с ней — блокнот, несколько книг из его библиотеки, и он узнал их по корешкам раньше, чем успел толком разглядеть. Она брала именно те, которые нужно. Конечно. Те, что он сам ей показал.

А в блокноте всё началось со схемы заклинания. Та самая — его, знакомая, — но с добавлением, которого раньше не было. Новая формула, вписанная её почерком: мелким, немного угловатым, очень точным. И вокруг неё — рисунки. Попытки. Много попыток, перечёркнутых раз, другой, третий, иногда с такой силой, что перо продавливало бумагу. Она искала. Всё это время.

Затем в блокноте можно было увидеть время — сначала поминутно, потом десятками минут, аккуратные цифры, методичная хроника. И вот — четыре часа, и рядом с этой записью ничего. Никакого отката. Просто — четыре часа, и больше никаких новых цифр, потому что, видимо, где-то здесь она наконец позволила себе закрыть глаза.

На тумбочке — лекарства. Зелья, мази, что-то в маленьких тёмных флаконах. Письмо из аптеки, уже вскрытое. И второе письмо, запечатанное, с его именем, и он узнал печать раньше, чем развернул: работа.  Несколько дней. Послесвадебный отпуск — это она. Это Сабрина написала, объяснила, попросила — или потребовала, что в её случае вернее, — и ему дали время. Сколько нужно. На отдых.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Звук упавшей книги ударил в сон как камень в стекло. Сабрина подорвалась — не резко, не с криком, просто разом оказалась на ногах, как будто и не спала вовсе, только тело секунду запаздывало за головой. Сонные мышцы отозвались тупой болью от неудобной позы, шея не гнулась как надо, и мир всё ещё имел то размытое, слегка сдвинутое качество, которое бывает в первые секунды после резкого пробуждения. Она ещё не соображала. Ещё просто стояла.

А потом увидела его. Киллиан — у комода. Рука на столешнице, пальцы сжаты, и весь он — будто дерево, которое не падает только потому, что упрямо держится корнями. Книга на полу. Фолиант, тяжёлый, кожаный — лежит раскрытым, неловко, страницами в ковёр. И нога — правая, — он не опирается на неё. Совсем. Сон отступил окончательно. Не весь сразу, а именно в эту секунду — когда она сложила: книга, нога, то как он стоит, и то, как он дышит. Неровно. Через силу. И в мозгу, всё ещё тёплом от нескольких часов сна, что-то щёлкнуло — чётко, как замок, — и встало на место новое условие. Скорость возврата боли. Нагрузка на ногу — и откат ускоряется.

Она взяла палочку тихо. Почти беззвучно. Сабрина двигалась медленно — не потому что боялась, а потому что знала: резкое движение сейчас будет лишним. Не для него. Просто — лишним. Она зашла сзади, чуть сбоку, туда, где её не было в его поле зрения, и не сказала ничего. Ни слова. Ни предупреждения, ни вопроса, ни имени.

Формула начала складываться в воздухе между её пальцами — уже другая, чем та, с которой она начинала ночью. Переписанная. Уточнённая. Та, которую она искала четыре часа, перечёркивая раз за разом, пока рука не стала твёрдой, а мысль — точной. Свет был почти невидимым, чуть теплее воздуха, и заклинание легло на него аккуратно, как компресс — без лишнего, без украшений. Только то, что нужно. И боль через несколько мгновений снова отпустила мужчину.

Сабрина сделала несколько шагов назад. Просто отошла. Это казалось правильным — не стоять вплотную, не ждать, что он обернётся и посмотрит на неё с тем выражением, которое она умела читать, но никогда не умела назвать. Она отступила — и остановилась, и сложила руки, и стала смотреть. Но ещё — потому что почуяла что-то. Не запах. Не звук. Просто холод, который шёл от него — не тот, обычный, тот, что она знала. Другой. Она не нашла бы ему названия, если бы попробовала. Что-то такое, что бывает, когда от человека уже отняли что-то важное, а он ещё не знает об этом сам, или знает, но ещё не решил, что с этим делать. Холод не снаружи — изнутри.

Она смотрела на него — спокойно. Так, как смотрела всегда: без лишнего на лице, без той суетливой встревоженности, с которой нашла его у камина, которую она ни тогда, ни сейчас не позволяла себе показывать. За этим спокойствием было другое, профессиональное и очень трезвое — она видела его состояние, оценивала, считала в уме то, что успела понять за ночь. И то, что понимала сейчас.

Она не спросила, как он себя чувствует. Это был бы глупый вопрос. Лишний. Она знала, как он себя чувствует — видела по тому, как держится за комод, по тому, как дышит, по холоду, который почуяла несколько секунд назад. Спрашивать — значит притворяться, что не видишь. А она видела.

И ещё она молчала потому, что понимала — хуже, чем физическая боль, было что-то другое. То, что проклятие отняло теперь уже не только возможность ходить без боли — оно забирало вперёд. Время, которое могло бы быть. И против этого у неё не было формулы. Никакой. Только измененная схема в блокноте, только четыре часа и скорость отката, и новое условие — нагрузка ускоряет, — и понимание, что одного упрямства здесь может оказаться недостаточно.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Она выдохнула — тихо, почти незаметно для себя самой. Не облегчение — нет. Просто тот холод, что шёл от него изнутри, чуть сдвинулся. Не ушёл. Но сдвинулся — и это уже что-то, с чем можно работать. Она не ждала, что он повернётся к ней с теплом. Не ждала мягкости и не искала её.  Она обошла кровать. Со своей стороны. Молча. Без вопросов — хорошо ли, удобно ли, можно ли. Просто забралась — аккуратно, без лишних движений, без того, чтобы потревожить матрас больше, чем необходимо. Подползла ближе и на несколько секунд просто села рядом. Не вплотную. Почти. А потом — бортанула плечом в его плечо. Легко. Коротко. Не утешение, не жалость — что-то другое. Такое, что не требует слов и не просит ничего взамен.

— Киллиан, — сказала она. Без вступления. Без "я понимаю, как тебе сейчас", потому что это был бы снова лишний вопрос — она и так понимала, и говорить об этом вслух значило бы превращать его состояние в предмет для разговора, а не в то, с чем нужно просто — работать. — Я дам тебе время. Столько, сколько получится. Не сколько нужно — сколько получится. И ты за это время найдёшь, как снять с себя эту дрянь.

Она не сказала "мы найдём". Это было намеренно. Потому что это — его. Его проклятие, его тело, его решение — жить с этим или нет, искать выход или нет. Она не собиралась забирать это у него. Не забирала ответственность или мужества. Она не рыцарь, не тот, кто вручит ему свободу на вытянутых руках и скажет — вот, я сделала. Она не хотела этого. Она умела быть рядом. Поддержать. Не дать упасть раньше времени. Это другое.

— Я постараюсь добиться больше, чем четыре часа, — тихо, ровно. — Буду переписывать формулу, пока не найду. Но я не собираюсь быть тебе напоминанием о том, чего ты пока лишился. Я просто хочу помочь.

Пауза. Короткая.

— Без тебя я с этим не справлюсь.

И это была не просьба. Не давление. Это было — честно. Настолько, насколько она умела быть честной вслух: она видела его состояние, видела откат, считала часы и понимала, что одних её четырёх часов и упрямства — мало. Что без него, без его участия, без того, чтобы он сам захотел — у неё в руках останется только схема в блокноте с перечёркнутыми строками. И больше ничего. Только мучительная смерть, если он прогонит от себя Сабрину.

Можно было удариться в самобичевание, злость, отрицание и принять неизбежный исход. Но девушка предпочла работу и думала, что достаточно узнала мужчину, чтобы предложить этот способ и ему.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

- Есть хочу больше, чем спать.

Она не спешила.

Отвела взгляд — не резко, не демонстративно, просто... убрала. Облокотилась на спинку кровати, откинула голову назад, на перегородку — нашла опору там, где её раньше не искала. Дерево было твёрдым и холодным через волосы, но она не двинулась. Уставилась в стену — туда, где ничего не было: ни узора, ни трещины, ни хоть какой-то зацепки для глаз. Просто стена. Просто расстояние.

Его вопрос повис.

Она слышала его. Не пропустила, не отложила — услышала и взяла. Просто не торопилась отвечать, потому что торопиться было некуда и незачем. Тишина между ними сейчас была не враждебной — она была рабочей, как воздух перед тем, как сказать что-то настоящее. Сабрина дышала ровно. Смотрела в стену. Думала — нет, не думала даже. Просто давала словам осесть, прежде чем поднять их и вернуть обратно.

А потом повернулась. Медленно. Без рывка. Поймала его тёмные глаза — спокойно, без лишнего, без того, чтобы взгляд что-то спрашивал или предупреждал.

— А что здесь произошло? — голос ровный, без надлома. — Я лично не знаю.

Пауза. Не для эффекта — для точности.

— Я видела почти твою смерть от заклинания, которое не известно широкому кругу. Но я не знаю, как то, что я видела, повлияет на твою жизнь, если выйдет за пределы дома, в котором ты решил похоронить себя и свою ситуацию. И на кого еще это может повлиять. — Ни обвинения, ни мягкости. Просто факт, который она произнесла как факт. — А я не собираюсь портить твою жизнь. Я уже говорила об этом.

Она отвернулась. Снова — стена. Снова — то расстояние, в которое можно смотреть и не видеть ничего конкретного. Брови чуть сдвинулись — не от злости, от чего-то внутри, что не укладывалось ровно. Мысль цеплялась за другую мысль, и Сабрина хмурилась на неё молча, не давая вырваться раньше, чем будет нужно.

Тишина изменилась. В ней были вопросы — но не те, которых он ждал. Те, которые она не планировала задавать — и всё равно задала, потому что они уже стояли поперёк горла и молчать о них дальше было попросту глупо.

— Почему ты не пришёл ко мне сразу?

Голос изменился. Стал тверже — не громче, именно тверже, как дерево, которое не гнётся. Сама она тоже будто напряглась от собственного тона, почувствовала, как что-то сжалось в плечах, и не расслабила.

— Хорошо. Не мог прийти — допустим. — Она всё ещё смотрела в стену, но в этом "допустим" не было снисхождения. — Но мог послать эльфа. У тебя должна была быть на это секунда. Один короткий приказ.

Она обернулась — резче, чем прежде. И впервые за всё время, в её глазах было что-то живое и неприбранное. Злость — настоящая, не показная. Растерянность — та, которую не успела спрятать. И капля обиды.

— Так какого чёрта, Киллиан?

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Смех застал её врасплох. Не потому что она его не ожидала — она вообще ничего не ожидала, в этом и было дело. Сабрина смотрела на него секунду с тем выражением, которое ещё не успело решить, чем ему быть: недоумением или чем-то другим. Просто наблюдала, как напряжение сползает с его мышц вместе с этим нервным, выдохнутым смехом — как что-то, что держалось слишком долго, наконец отпустило. Тяжесть, которую она видела на нём всё это время, на мгновение стала меньше. Совсем чуть-чуть. Но — меньше.

Уголки её губ поползли вверх. Сами. Без разрешения. Она поджала их обратно. Почти успела. Голод и обида оказались сильнее — и это, пожалуй, и спасло её от того, чтобы улыбнуться в полную силу раньше времени.

Эльфы материализовались рядом с кроватью почти бесшумно, аккуратно устанавливая подносы на столике. Она потянулась к грозди винограда — темной, крупной, той, что лежала чуть в стороне от всего остального — и отправила пару ягод в рот, не глядя. Просто. Как будто это единственное сейчас, что имело смысл делать.

Киллиан к тому моменту уже мог говорить.

— Не подумал. — Она произнесла это ровно, с той интонацией, в которой сарказм был скорее текстурой, чем атакой — лёгкий, почти задумчивый. — Ну да. Это прямо про тебя.

Потому что это было непро него. Именно это и не давало покоя. Киллиан Треверс был из тех, кто думает наперёд — каждый шаг, каждое слово, каждую возможную точку уязвимости. Особенно с учётом того, с чем ему приходилось жить. «Не подумал» в его исполнении звучало почти как оксюморон.

Но Сабрина не стала развивать. Просто потянулась к грозди снова и, не глядя, протянула её в его сторону — небрежно, как будто между прочим. Будешь?

Когда он назвал её удивительной, она чуть поджала губы. Не обидно. Совсем не обидно — скорее как человек, который слышит не то, что ожидал, и не успел сразу переключиться. Губы всё равно сложились в подобие улыбки — но взгляд за ней не пошёл. Взгляд остался там, где побывал уже несколько раз сегодня: в какой-то средней точке между принятием и тем, что принятию предшествует. Горьковатым. Спокойным. Тем решением, которое уже принято и которое она не собиралась ставить под сомнение вслух.

— Голодная и обиженная женщина — страшное сочетание, — пробормотала Саби, и взгляд её неспешно побрёл по комнате. По мелким вещам. По тем, что говорят о человеке тихо, без его ведома.

Она почувствовала, как он пытается поймать её взгляд — не увидела даже, просто *почувствовала*, как это бывает, когда кто-то смотрит в твою сторону с намерением. И спокойно повернула голову. Без рывка. Слегка наклонила — чуть набок, как человек, который действительно готов слушать, — и не отвела взгляда. Они сидели близко. Ближе, чем она, наверное, отдавала себе отчёт. Тепло его кожи доходило сквозь слои ткани — не жаром, просто присутствием, — и маленькая толпа мурашек прошлась по её спине, не спросив разрешения. Сабрина не двинулась.

Он сказал про доверие. Что-то в ней отозвалось на это не так, как должно было. Не теплом — горечью. Тихой, без надрыва, той, что не требует объяснений, потому что сама себя объясняет. Потому что прямо сейчас, в эту секунду, ей казалось, что дело вовсе не в нём. Что дело — в ней. В чём-то её собственном, что она сама не успела разобрать и сложить обратно ровно.

Мысли сказали: молчи. Не из страха — из чего-то, что она пока не называла вслух. Хотя именно сейчас рядом с ним молчать казалось странно... необязательным. Но она всё равно не сказала всего.

— Либо я просто не тот человек, — произнесла Саби.

И улыбнулась. По-настоящему — без натяжки, без усилия. Той улыбкой, которая говорит я поняла, я приняла, я с этим живу. И это было правдой — и одновременно не всей правдой. Но делиться откровением с тем, кто не готов делиться в ответ, она считала нечестным. Поэтому не стала.

Взяла ещё одну ягоду.

— К отцу приходили разные люди за артефактами, — сказала она чуть погодя, будто мысль дозревала сама по себе. — И чаще всего смотреть на гостей было нельзя. — Она снова обернулась к нему. Взгляд был прямым, без прелюдий — и, наверное, немного хмурым после всего, что она только что удержала внутри. — Я не буду спрашивать, что произошло, Киллиан. Не переживай.

Пауза. Короткая, но настоящая.

— Но будет здорово, — губы снова дрогнули вверх — мягче, чем всё предыдущее, — если мы протянем хотя бы до первой совместной годовщины. В полном составе.

Она намекала скорее на него, чем могла бы натолкнуть мысли Киллиана его внутренняя тревога. И пусть он сейчас был мягким, то, что Сабрина оказалась случайным участником и спасла ему жизнь не давали девушке отпустить те чувства, что уверенно копились у неё внутри. Не страх, но какое то дурацкое чувство безысходности и даже неуместности в жизни человека рядом.

- Тебя сейчас что-нибудь беспокоит? - она уточняла про самочувствие.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

— А, может, просто... раньше вообще не было такого человека?

Фраза, которая внезапно даже для самой Сабрины приглушила последние ощущения, добавив что-то новое - узнавание. Саби больше не отводила взгляд, пыталась прочитать в словах Киллиана что-то больше, или то, что он хотел ей показать, но не мог, а потом сама себе удивилась, зачем она вообще ищет что-то большее к себе. Почему её задевает недоверие, которое логично, они ведь чужие люди и их отношения, те, в которые они оба вошли не от хорошей жизни, не должны выходить за рамки дозволенного.

Но вот она здесь и перед глазами волшебницы все еще лицо Киллиана на грани болезненной смерти и другое, то, у которого есть что-то цепляющее в глазах, что улыбаются ярче обычной улыбки, и это заставляет девушку невольно замереть, чтобы запомнить его таким. Эту его сторону.

Она не забыла, что он убил двух Пожирателей в том переулке, не забыла слишком цепкое наблюдение за собой, когда уже был в момент скорой смерти в их первую встречу. А еще не забыла то, каким он был с ней, когда она попала в беду и подавал из раза в раз руку без перчатки.

- Может и правда не было.

Она не обеляла его репутацию, и чем больше наблюдала за Киллианом, за его многогранностью, тем сильнее осознавала, что перед ней очень непростой человек, и не лукавила в собственных мыслях, что его жизнь наверняка полна опасных связей.

- Значит, я все сделала верно и никому не навредила? - уточнила Саби, кивая в сторону конверта, где добавила супругу повод для отсутствия. Впрочем, она и сделала все это будучи уверенной, что это решение самое правильное. Он не мог рассказать больше и на это целительница только кивнула, понимая, что иного ответа сейчас не получит. Да и не нужно ей знать то, что несет за собой столько серьезные последствия. Но все же, часть её хотела знать все. Кто он такой, ё супруг, чем занимается и что прячет за своими вводными фразами, которые лишь указывают в сторону правды, но не открывают её даже на часть. Всё как в детстве, в родительском доме.

И за этими мыслями она продолжала смотреть в глаза мужчины, с тихим любопытством вместо обиды, что больше не держался поодаль физически, спокойно утроившись рядом, позволяя себе быть собой и не думать о своей тактильной уязвимости.

- Хорошо. Правда придется вновь привыкнуть к моему соседству. Хотя бы на время, - волшебница улыбнулась в ответ на его заразительную искренность.

Единственное, на что Сабрина не могла найти ответ, когда же жизнь этого мужчины стала для неё таким приоритетом.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

- Меня будет тяготить отсутствие понимания стадий возврата твоего проклятья.

Она не собиралась говорить тише, но голос сам по себе подстроился под его тональность — будто между ними образовалась какая-то общая частота, и нарушать её казалось лишним.

И именно в этот момент она почувствовала тепло. В правой ладони. Без причины. Никто её не касался — напротив, она сидела совершенно спокойно, и всё же ощущение было таким отчётливым, почти настойчивым, что Сабрина украдкой опустила взгляд вниз, словно рассчитывала обнаружить там что-то объяснимое. Ничего. Только её собственная рука, спокойно лежащая рядом. И желание — иррациональное, совершенно не поддающееся логике — прикоснуться к человеку рядом. Просто так. Без повода, без нужды. Она не умела объяснить, откуда оно берётся, потому что в родительском доме тактильность была чем-то вроде лишней реплики в не том месте — заметной, неловкой, неуместной. Её там не было принято. А здесь, в его доме, в его пространстве, Саби уже несколько раз замечала за собой, что граница стирается сама — тихо, без предупреждения.

Она не успела ни принять это, ни отвергнуть. Потому что он поднял руку. Медленно. И поправил прядь, выбившуюся из её волос — едва касаясь, почти невесомо — и Сабрина на долю секунды замерла. Просто замерла, не договорив следующую мысль, утратив её где-то между вдохом и выдохом. Что-то в этом жесте было необъяснимо иным. Не тем, что делают из вежливости. Не тем, что делают машинально. Чем-то, у чего не было названия, и именно поэтому оно так отчётливо осталось — осело где-то под рёбрами раньше, чем она успела решить, как к нему относиться. Такие моменты уже случались. В каждую встречу — нет-нет, да возникало что-то подобное. Маленькое, почти незаметное, и всё же она помнила каждое из них отдельно, будто складывала в одно место, сама не понимая зачем.

Момент коснуться был — и прошёл.
Рука осталась там, где и была.

Она слушала его. Про дом. Про её право в нём. Про прислугу и вещи и то, как всё это теперь принадлежит ей не меньше, чем ему. Внутри поднималось тихое, но устойчивое сопротивление — потому что их брак фиктивен, они оба это знают, и принимать всё это всерьёз значило бы играть в игру, в которую она не договаривалась играть. Но вот странность: когда она думала о Киллиане — она думала именно о нём. Не о доме. Не о возможностях, которые этот союз открывал. Не о том, что можно взять. Она думала о том, каким он бывает, когда не следит за собой. О том, что успела заметить и что хотела понять больше.

— Мне? Зачем? — она нахмурилась без раздражения, скорее с лёгким недовольством от самой темы. Говорить о таком не хотелось. Совсем. — У тебя есть семья для такого дара.

Она посмотрела на него прямо.

— Мне, пожалуйста, постарайтесь не принести статус вдовы в ближайшее время, мистер Трэверс. Этого будет достаточно. Задача не самая простая, — и всё же она улыбнулась на последнем слове — тепло, без оговорок, — но ты справишься.

И именно тогда, когда улыбка была ещё на губах — ладонь легла на его скулу. Сама. Уже после того, как момент был упущен, уже когда она решила, что не тронет его. Но рука оказалась быстрее решений. Большой палец прошёлся по щеке — один раз, поддерживающе, как говорят без слов: я здесь и никуда не ухожу. Она не убрала ладонь сразу, дала прикосновению быть ровно столько, сколько оно само попросило. А потом убрала — спокойно, без лишнего.

— Может, поешь? — голос вернулся в привычное русло, деловитое и тёплое одновременно. — Силы бы восстановить. Для всех моих экспериментов, — она чуть приподняла бровь с лёгкой иронией. — Надо придумать, как вернуть ноге стойкость. Заклинание страшное, но составил его кто-то явно талантливый...

Последнее слово прозвучало почти задумчиво — в нём не было похвалы тому, кто придумал причинить вред. Скорее признание: враг умён, а значит, придётся думать ещё тщательнее.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

— Извини, — она коротко улыбнулась и чуть приподняла правую руку — не объясняя, не разворачивая, просто отметила факт и отпустила его. Без интонации, которая требовала бы ответа. Потому что ответа и не нужно было. Ни ему, ни ей.

Внутри при этом что-то всё же продолжало быть неловким — тихо, на самом дне, там, где она обычно ничего особо не рассматривала. Она не умела объяснить, почему сделала это. Рука просто оказалась там раньше, чем она успела подумать. А его реакция — эта внезапная скованность, почти остановившееся дыхание — осталась с ней. Зацепилась. Саби не знала, что с этим делать, и потому, по давно отработанной привычке, сделала единственное разумное: не стала делать ничего.

— Нам обоим, — кивнула она на его слова про режим. — Да.

Пододвинула поднос ближе к нему — без лишних движений, просто чтобы не тянулся. Суп ещё держал тепло. Пара сэндвичей лежала рядом, аккуратно. Она сама взяла один, не спрашивая разрешения, — так, будто это было само собой разумеющимся. Ела без церемоний. Говорила мало. Смущение никуда не делось, но оно было аккуратным, запрятанным достаточно глубоко, чтобы снаружи не оставить следов.

Ночь оказалась обрывочной. Сабрина никогда не спала крепко в чужом пространстве — слишком много непривычных звуков, слишком много чужого воздуха, слишком много всего, что мозг продолжал фоново сортировать даже во сне. Она задремала, но тонко, почти у самой поверхности — и именно поэтому услышала. Дыхание. Не то, каким оно бывает у спящего человека. Чуть сбитое. Слишком контролируемое в тех местах, где контроля быть не должно. Она не двигалась. Лежала так же, с закрытыми глазами, и слушала — как он терпит. Осторожно, методично, стараясь не выдать себя ни единым лишним звуком. Не будить её.

Что-то в этом было невыносимо узнаваемым. Она и сама умела терпеть молча. Саби поднялась тихо. Заклинание получилось точным, ведь она уже знала, где именно боль держится.

Облегчение пришло быстро. Она наблюдала, как дыхание выравнивается, как уходит из него эта осторожная напряжённость — и только когда убедилась, что он спит по-настоящему, вышла из комнаты, оставив эльфов на страже.

В библиотеке горел один светильник — она не стала зажигать больше. Раскрыла нужные книги за столом, по-своему, в собственном беспорядке, который ей самой казался вполне системным. Сидела там до рассвета, читала, делала пометки на краях страниц собственным карандашом, который нашла в кармане, и думала.

Заклинание было талантливым. Она это уже сказала — и чем дольше смотрела, тем больше злилась. Не на него. На того, кто составил его с такой точностью, с таким пониманием, как именно разрушить человека.

К утру у неё был план.

— Ты только не спеши и отключи любые мысли, если будут неудачные попытки. И не скрывай от меня ничего, если что-то почувствуешь. Вставай, как будешь готов.

Она стояла перед ним — он сидел на краю кровати, она напротив, почти вплотную — и держала руки вытянутыми ладонями вверх. Не настаивая. Просто предлагая опору, если понадобится. Его палочка лежала на тумбочке рядом — в пределах досягаемости, на случай, если что-то пойдёт не так и ей понадобится его помощь, или он — своей. Она нашла ее случайно и вернула на место под утро.

Она уже применила всё, что нашла этой ночью. Несколько слоёв, последовательно, с паузами, чтобы проверять реакцию. Нога выглядела иначе — не визуально, но она чувствовала это под руками, когда работала: меньше сопротивления, меньше той тянущей закрытости, которая была вчера.

Насколько — предстояло проверить. Сабрина смотрела на него ровно. Без подбадривания, без лишних слов. Просто ждала.

Когда он решился — встал — она не отступила назад, но и не придвинулась. Руки остались там, где были, готовые, если понадобятся.Нога приняла вес. Не так, как в первый раз — не тем резким, выбивающим почву прострелом, от которого темнеет перед глазами. Что-то было — конечно, было — но терпимое. Другое. Как будто между болью и ним теперь появилась хоть какая-то поддержка. И можно было дойти до уборной самому.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Сабрина не стала настаивать. Когда Киллиан отвёл её протянутые руки одним лишь скупым кивком и поднялся сам, цепляясь за край кровати, она просто опустила ладони и отступила на полшага — ровно настолько, чтобы дать ему пространство, но остаться рядом, если ноги всё же подведут. Ни укора, ни обиды в её лице не мелькнуло. Она знала цену такому упрямству, знала, как дорого иным людям обходится необходимость произнести «помоги».

Она наблюдала. Молча, внимательно, так, как умела наблюдать за реакцией зелья в котле — не вмешиваясь раньше времени, но не упуская ни единой детали. И деталей было много. Куда больше, чем он думал, будто отдаёт.

Он сделал шаг — и не поморщился. Но Сабрина видела, как на долю секунды напряглась линия его челюсти, как побелели костяшки, прежде чем он заставил себя разжать пальцы на спинке кровати. Видела то самое «отстранённо, сквозь зубы» спасибо, за которым пряталось нечто совсем иное. Он думал, что маска на месте. Она давно съехала.

Его «я скоро вернусь» повисло в воздухе, а сам он уже уходил — походкой слишком уж бодрой, слишком ровной для человека, у которого нога должна отзываться тупой, нарастающей болью. Сабрина проводила его взглядом до самой двери. Эта прыть её не обманула — скорее насторожила. Его что-то торопило. Что-то невидимое, чего она не знала и о чём он не собирался рассказывать.

Она сдержала слово — не возвращалась к случившемуся, не докучала вопросами, как обещала. Но его состояние мешало. Когда он вернулся, она встретила его чуть хмурым взглядом. Не сердитым — испытующим. Потому что маска самодостаточности трещала по швам прямо на его лице, приоткрывая ей достаточно: он взвалил на себя слишком много и нёс это молча, как несут раскалённое железо голыми руками, лишь бы не показать, что жжётся. Сабрина не собиралась отнимать у него эту самодостаточность. Наоборот. Именно её — эту способность самому решать свои дела, самому ходить, куда вздумается, — она и пыталась ему вернуть. В этом и был весь смысл.

Целительница подошла ближе. Молча. Взмахнула палочкой, проводя над его ногой знакомый диагностический пасс — тонкая нить света скользнула вдоль повреждённых линий, и то, что она прочла, заставило её брови сойтись плотнее.

— Ты умеешь злиться вслух? — спросила она, не отрывая взгляда от мерцающего рисунка заклятия. — Или обязательно копить это, пока оно не разъест тебя изнутри?

В её глазах так и не появилось жалости — он бы этого не вынес, и она это понимала. Зато появилась строгость.

— Ты только что прошёлся на двух ногах так, словно не проклят,  — Она выпрямилась, встречая его взгляд прямо. — Каждый такой рывок — это не твоя победа над телом, Киллиан. Это лишнее время. Твои дни, не мои.

Она позволила словам осесть, прежде чем добавить — уже тише, но не мягче:

— У нас нет времени на эксперименты, верно?

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Саби не спешила. Не приносила ему облегчения, убирая болевые ощущения, ибо ждала ответ. Боялась, что по другому он не сможет быть честным, даже с самим собой. А боль... Её сила и нетерпимость, могли принести хоть немного ответов на незаданные вопросы. Но увы, мужчина спрятал от нее последний шанс на узнавание - он увел от неё свой взгляд.

Только его мучения не стоят этих ответов, и девушка, наконец взмахивает волшебной палочкой, чтобы принести Киллиану облегчение, откатывая проклятие к самому зерну и покою. Снова временно. А сама уже думает, как обыграть время, прислоняя пальцы к переносице и прикрывая глаза. Противник как никогда сложен, а её опыта объективно мало. И что-то подсказывало ей, что предлагать обращаться в Мунго для мужчины - слова, брошенные в пустоту, за которой уже стоит твердое нет.

- Сборник шарад, а не волшебник, - вдруг пробурчала девушка, заставляя себя принять эту его особенность характера, не возвращаясь более к прежним вопросам, и даже не глядя на Киллиана испытывающе или строго. Она вообще не смотрела больше на мужчину, сложив руки на груди, да хмуро глядя в окно его спальни.

Она все пыталась понять как обеспечить ноге поддержку, но таких заклинаний попросту не было. И эта мысль щелкнула по носу первой. Нужно создать такую магию, но на это требуется время и ресурс, а Киллиан сейчас не был способен на это, слишком давили на него нерешенные вопросы, которые тот взвалил на себя. Одна идея за другой последовали после, Саб молчала так же долго, как и Киллиан, пока две лучше не прострелили сознание.
- Я скоро вернусь, - говорит она, возвращая внимание к мужчине и пытаясь поймать его взгляд, - но я тебя попрошу о двух вещах. Первая, если будешь ходить, пожалуйста, помни о том, что твоя нога пока не в порядке. Побереги себя и мои усилия. Твое терпение не делает тебя сильнее, как и нетерпение боли слабее. А вторая, - она выдохнула расправляя руки, - у тебя будет час, чтобы выдохнуть и прийти в себя. Мне нужно будет обсудить с тобой то, что я придумала. Тебе трудно, я знаю.

Ответа его ей не требуется, Сабрина лишь разворачивается, ухода к выходу, чтобы вскоре в глубине дома послышалось закрытие входной двери. Киллиан впервые остается сам со своими демонами, от которых более никто не отвлечет. Но как и обещала волшебница, она вернется ровно через указанное время, тихо входя в комнату мужчины со свёрстком в руках.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Спальня Киллиана встретила её пустотой. В ней не было мужчины и колкое переживание зашло под ребра. Что-то дернуло её вперед, туда, где часть пола не было видно с её места. Но подойдя ближе, Сабрина заметила осколки. Много, крупные и мелкие, что уже слабо напоминали ту вазу, которую девушка замечала в комнате. И это заставило её улыбнуться и отпустить переживания. Поняла, что дать ему время на едине с собой было правильным решением.

- Розочка, - позвала она домовушку и когда та появилась рядом с ней, указала на осколки, - нужно навести порядок. И завтрак через пол часа на кухне накрой. Киллиан у себя в кабинете?

Получив от домовика подтверждение, Сабрина направилась к сердцу дома, где в обычное время чаще всего можно было встретить волшебника, и когда тот попался ей на глаза живой и больше похожим на самого себя, напряжение под ребрами совсем её отпустило. И что-то было очаровательное в его реакциях на непрочитанные письма. Волшебница даже позволила себе несколько секунду промедления, застывая в проеме, ровно до того момента, когда Киллиан сам к ней не обратился. На мгновение, брови волшебницы от удивления вскинулись вверх, а затем она усмехнулась, найдя что ответить:
- Предпочитаю приходить за минуту до катастрофы, - Сабрина позволила себе улыбнуться и это вышло даже немного ехидно, и, пожалуй, она все же оказалась довольна тем, что волшебник действительно пришел в себя, - мне лестно, что ты считал минуты до моего возвращения.

Она сделала еще несколько шагов в сторону его рабочего стола, а затем чуть повернулась боком и направила сверток в сторону Киллиана так, словно палочку во время дуэли. Словно этот длинный сверток играл роли шпаги в фехтовании.
- Возьми. Это то, что обыграет тебе время. По крайней мере, я надеюсь, что моя теория верна и сейчас ты мне её докажешь. У тебя пол часа, где ты должен будешь проявить вместе с этим максимум своей пешей активности.

Если Киллиан заберет в руки сверток, то он увидит внутри неё деревянную лакированную черную трость с серебряным круглым наконечником для руки. Он был в форме шара и удобно ложился в руку.

- Она дедушкина. Ты с ним одного роста, так что должна подойти, - в голосе Сабрины к своему ушедшему родственнику была особая теплота, но едва уловимая, ибо спрятана.

Сама Сабрина осталась стоять напротив стола, наблюдая за мужем.

- Моя теория заключается в том, что при правильной комбинации лекарств и минимум самостоятельной опоры в ноге, у тебя будет без моего вмешательства действительно много времени и возможностей на поиск решения с проклятьем. Трость даст тебе ту опору, которую ты пока не можешь обеспечить себе сам, - она всегда говорит с намеком на то, что у Киллиана получится избавится от этого недуга, просто не сразу.
- Трость позволит тебе реагировать движением здесь и сейчас, а то, что я придумала, а ты поможешь мне в реализации, даст тебе периодически возможность ходить и без трости.

Взгляд девушки стал лукавым и предвкушающим. Она немного кокетливо наклонила голову на бок, всматриваясь к Киллиана:
- Ты что-то слышал по экзоскелет? Сформировав магией в твоей ноге такую конструкцию, ты получишь необходимую поддержку для нужной тебе активности, а мне, пожалуй, время, найти как убрать из тебя это проклятое зерно.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️