Ксено вкручивается в пространство вихрем красок, оповещает о своем приближении звяканьем бесполезных амулетов. Засматривается по сторонам. Толпа для него — пятно Роршаха, изменчивое, выплевывающее образы и физическое ощущение присутствия людей, которых она протягивает в его сторону слишком близко, а он лавирует между ними, как метельщик среди кучевых облаков.

Это похоже на мурмурации, которые изучал дед. У каждой птицы нет доступа к коллективному разуму, но стая все равно движется как единое целое. У каждого человека — жизнь, не менее яркая, чем у него самого: может быть, в ней нет Пандоры и самолепных кружек, нет полинезийской мифологии и знания о реальной угрозе паразитов сознания, зато есть кто-то другой, не менее любимый, что-то другое, самое важное на свете. Их амортенция пахнет иначе, их боггарт принимает другую форму, и все-таки они вместе с Ксено — часть одной многоликой стаи. В этом есть что-то прекрасное и пугающее одновременно.

На вывеске книжной лавки сидит хрущ. Шевелит усами, пробует на вкус воздух. У него свои дела, такие же (не)важные, как у самого Лавгуда — у него в кармане записка с названиями видов растений, семена которых нужны Пандоре и смутное ощущение, что сегодня он найдет что-то, что понравится пушишкам, — но все равно что-то настораживает колдуна. Что-то в неестественном повороте головы, что-то в рисунке мраморной спинки и движении лапок...

Ксено не вписывается в окружающую суету, зато вписывается в фонарный столб — потому что смотреть надо, куда идешь. Столб оказывается на удивление мягким и теплым, и Лавгуд отшагивает вбок, опознавая в этой мягкости человеческое существо, сначала говорит, потом дает себе возможность сконцентрировать взгляд:

— Простите, засмотрелся... Юджин? — брови взлетают вверх без спроса, он понимает, что рад видеть именно это лицо. Что не знает, кто в его жизни на месте Панды Ксено, что на месте мифологии и какую бы кружку он слепил, и это вдруг кажется достаточно важным. Из-за воротника выглядывает Чарджер, самый храбрый и любопытный из пушишек, возбужденно ныряет обратно и по рукаву сбегает в карман с докладом друзьям. Блондин мягко улыбается: — Как ты, старина? Как устроился после выпуска?

Толпа безропотно обтекает их — с ними фонарь, это весомый аргумент, — только неодобрительные взгляды чертят по цветной мантии Лавгуда. И еще один, холодный и неуместный. Этот пускает по спине мурашки, и он предлагает:

— Может, не здесь? Есть у тебя время на чашку кофе? — про кофе он говорит потому, что пахнет им из ближайшей пекарни просто одурительно, как будто сам Кецалькоатль спустился к владельцу с рецептом. Он бросает взгляд, как камень из пращи, проверяет и обнаруживает, что мест за столиками полно. Потом еще один: к источнику неприятного взгляда, но там только хрущ. Он наконец понимает, что же в нем такого неестественного, касается руки школьного приятеля, вполголоса обращает его внимание тоже: — Смотри, на вывеске книжного, только не пялься. Разве хрущи не ночные насекомые?

Подпись автора

сирень чистая, плоть загадки, тайной играющая, прибежище странного