Да лучше б он лез в душу, чем останавливал этот механизм её защитной реакции, ведь она с таким трудом сейчас возводила свои стены. И она хмурится от его слов, которые обозначают, что она на этот раз плохо с этими прятками справляется. Слишком очевиден масштаб потери и логичные последствия в состоянии. Её не уволили, но впереди долгий путь переподготовки и Урхарт явно придумает чем усмирить её рабочую прыткость. И это тоже угнетало. Сейчас всё угнетало и самое невозможное было то, что уткнуться в чье-либо плечо было невозможно для спасения.

Поток мыслей обрывается сам по себе, когда последние не озвученные слова сталкиваются с обликом стоящего рядом парня и его свободного плеча. Он перехватил её занятие, доводя его до конца и Аврора шагнула чуть в сторону, разворачиваясь и упираясь в столешницу поясницей. Игнорирует указание сесть, потому, что это её дом и она не хочет подчиняться в нем чужим указам, даже если они не злые и вообще во благо. Но и не отходит, не шарахается от Малкольма как от огня, что ворвался в её хрупкий ныне мир. Даже если бы он был той самой разрушающей силой, то она бы просто смотрела на пепелище без желания на восстановление или смену места, ведь смысл её жизнь давно утерян, сбит, а  ныне вообще не имеет опоры на работу. Ничего нет и никого. И она не страдает о своем одиночестве, не ищет жалости или заботы, потому что привыкла обходиться без всего. Она принимает его как путь, что выбрала сама, даже если рядом с ней есть люди, которым она интересна.

Рори на самом деле могла бы прийти к Джону и показать ему свою настоящую сторону, но на этот контакт у Эттвуд не было сил, потому что он был бы слишком оголенным, слишком нервным, пусть и честным. Да и последнее время ей кажется, что их миры расходятся и тому хватает личных забот, чтобы накидывать еще и свои потери. Новость о кончине хит-визарда громкая, но Долиша не было ни в письмах, ни в больнице за всё то время, пока Рори там лежала. Аврорат занимал его время и это было фактом, а не оправданием.
Можно было бы обратиться к школьным подругам, но их жизни стали такими далекими за реальными делами, что волшебница не потревожила бы их такой стороной себя. А вот присутствие Малкольма сейчас, в её квартире, вот так рядом плечом к плечу, было чем то незапланированным, даже неожиданным.

И этот его вопрос...

Она вдруг четко поняла, что хочет, но просить его о таком кажется ей диким. Их отношения давно в прошлом и им чудесным образом удалось выстроить приятельский контакт, с их дурацкими шутками и подколами, что приносили облегчение на пути вечной рабочей борьбы. И она не хотела его терять, или переводить во что-то более запутанное, тем более, что Малкольм и сам держался особняком в стороне. И всё же...
Ей хотелось, чтобы её просто кто-то обнял, спрятал на мгновение в себя, закрыл от тяжести момента и позволил перевести дух. Но она не скажет об этом в слух и не попросит, быть может из-за гордости, а может из-за неловкости за это желание. Но всё же позволит себе чуть больше, чуть накренившись в сторону и прижмется виском к плечу парня, стоящего рядом в такой трудный для неё момент.

Подпись автора

Минерва ван лав❤️

Она не ответила. Не смогла. Слова застревали где-то в горле плотным, колючим комом. Но её тело ответило за неё — медленным, почти неощутимым движением она повернулась в его объятиях, уткнувшись лицом в складки его рубашки. Пальцы, до этого бесцельно лежавшие на его боку, сжали ткань. Не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться. Как за якорь в шторм. Её плечи, бывшие каменными от напряжения, дрогнули один раз, потом ещё, и вот уже всё её тело сотрясала беззвучная дрожь, та самая, что прорывается наружу, когда сил сдерживаться больше нет, а слёз — уже нет. Она не рыдала. Она просто тихо разваливалась на части, позволив наконец кому-то быть свидетелем этого разрушения. И он держал её. Крепко, надёжно, молча. Его ладонь лежала на её спине, не гладила, а просто подтверждая присутствие Авроры в этом мире, её физическую реальность здесь, у него в руках. Она стояла, прижавшись виском к его плечу, и чувствовала, как ритм его дыхания постепенно, вопреки её внутреннему сопротивлению, становится её собственным. Тепло его тела пробивалось сквозь ткань рубашки, напоминая о том, что она еще жива, что она — не просто сгусток боли и вины, а физическое существо, которому холодно и которое отчаянно нуждается в этом самом «здесь и сейчас».

Он говорил о буре. Она знала про бурю. Знакомо было и чувство, когда лёгкие отказываются вдыхать, будто воздух превратился в тяжёлый сироп. Но сейчас, следуя за ритмом его дыхания, она обнаружила, что её собственное выравнивается, подстраиваясь под этот спокойный, живой такт. Аврора закрыла глаза. В этой темноте под веками образ рушащегося моста, о котором говорил Малкольм, возник пугающе четко. Она видела лицо напарника — не то застывшее, масочное, которое будет в гробу, а то самое, живое, в ту последнюю секунду. Малкольм был прав: там не было жертвенности мученика. Там была яростная, профессиональная решимость человека, который точно знал, что делает.  Это был не её шаг вперёд, а его — в пустоту. Эту картину она до сих пор не могла пересмотреть без леденящего ужаса, но сейчас, прижавшись к твёрдому плечу Малкольма, она впервые ощутила не вину, а невыносимую тяжесть этого дара. Дара, за который нужно было как-то жить дальше. И от этой тяжести снова захватило дух.

- Поверь мне, я знаю, что такое горе.

Больше ничего. Ни объяснений, ни оправданий. Просто констатация факта, вырвавшаяся наружу с тихой обречённостью.

- И я знаю, что оно не уходит. Знаю, что это лишь очередной факт, очередной случай, который повиснет на моей шее тяжелым камнем и я потащу на себе еще и это.

Аврора наконец подняла голову, но не для того, чтобы отстраниться, а чтобы посмотреть ему в глаза. На таком расстоянии она видела каждую золотистую искорку в его зрачках, видела ту самую искренность, которую он так тщательно прятал за рабочими масками все эти годы. Её лицо было немного бледным, под глазами залегли тени, которые не смыть никакой магией, но взгляд стал более сфокусированным.
- Но одно дело самой лезть в защиту, а другое быть под защитой. Отдать жизнь самой? Запросто. Мне терять нечего. А ему было. И принять его выбор прямо сейчас я не могу. Просто не могу.

Её глаза, обычно такие яркие и острые, сейчас были потухшими, с опухшими, покрасневшими веками. В них не было ни привычной колкости, ни стены. Лишь уязвимая, пугающая пустота, которую она не могла выразить словами.
- Что бы ты сделал, будь ты на моем месте?

Подпись автора

Минерва ван лав❤️