Провел ладонью по щетине на щеках, снова глянул на часы. Чёрт, всего пятнадцать минут прошло. Всего. А мысль, та самая дурацкая, что крутилась в голове пока проходился по гостинной, ударила с пугающей окончательностью. Три месяца. Смехотворный срок как будто бы. Но ему хватило этих девяноста с чем-то дней, чтобы убедиться в простой и такой понятной ему всю жизнь вещи, что готов, что хочет слушать ее утреннее «Привет, МакГонагалл» с насмешкой в голосе до седых волос. Готов делить с ней не только страстные ночи, но и скуку будней — завтраки, споры о погоде, молчаливые вечера у камина. Это не чувство новизны. Нет. Это было похоже на возвращение домой после долгой о-о-о-чень долгой командировки. Ведь Аврора и так была его любовью: неотменимой, неоспоримой.

И пока он готовился, в груди стояло это дурацкое, непривычно легкое чувство. Предвкушение, да, но больше — уверенность. Та самая, что заставляла его не просто заказывать еду из ресторана, а вчитываться в меню, вспоминая, от какого десерта она в прошлый раз прикрывала глаза от удовольствия. Не просто покупать цветы, а выбирать именно пионы, потому что однажды она провела пальцами по такому же белому бархатистому лепестку и сказала что-то вроде «как роскошно».

Малкольм щелкнул палочкой в сторону столовой. Дверцы распахнулись, и оттуда плавно поплыли фарфоровые тарелки. Новые, блестящие, купленные специально. Они замерли над столом, слегка покачиваясь в воздухе, будто не решаясь опуститься. Еще один взмах — и тарелки мягко устроились на дубовом столе в гостиной. Не совсем ровно, если честно. Левая сторона получилась чуть выше правой. Нахмурился. Переставил вручную, почувствовав холодный гладкий фарфор под пальцами.

Бутылка была прохладной, тяжелой. Поставил в ведерко, засыпал ледяные кубики. Они громко зашуршали, заполняя тишину. Звук был живой, настоящий.

Свечи. Где же он оставил свечи? Точно покупал. А, вот же, у камина. Достал коробку, открыл. Толстые восковые цилиндры. Взмах — и они послушно взмыли в воздух, рассредоточившись по комнате. Еще один легкий жест — и на кончиках затанцевали огоньки. Сначала робкие, потом уверенные. Комната сразу преобразилась, наполнилась теплым, живым светом. Тени задвигались по стенам, делая привычное пространство словно новым и волшебным.

И цветы в вазе на столе. Белые пионы, пышные, почти невесомые, оттененные нежной розовой гортензией.

Скоро. Совсем скоро ее шаги зазвучат в коридоре — легкие, быстрые, всегда уверенные. А потом щелкнет замок.

Тягучее, сладкое, почти болезненное волнение. Скоро здесь, в этой комнате, наполненной дрожащим светом свечей, будет она. Он уже представлял, как дверь откроется, и он увидит ее — может, с капельками дождя в волосах, ведь небо хмурилось с утра. Или с легким румянцем на щеках, если она решила пройтись пешком. Она снимет мантию, повесит на вешалку, и в этот момент их взгляды встретятся.

Малкольм ловил себя на улыбке, глупой и широкой, когда представлял, как она войдет, оценивающе окинет взглядом его аскетичную гостиную, смягченную сегодня свечами, бросит взгляд на стол, который он накрыл как умел, не идеально, хоть и очень старался. Как она улыбнется, как она скажет что-нибудь с подколом про его внезапную любовь к фарфору. А он... он просто подойдет, возьмет ее за руку, и все — этот вечер станет их вечером. Без Министерства, преступников, отчетов и допросов. Просто они.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Прошел час. Может, больше. Малкольм перестал смотреть на часы.

Он все еще надеялся. Ну с кем не бывает. Работа есть работа. Особенно такая, как у них. Он сам не раз засиживался допоздна из-за внезапного дела, а уж Аврора… она же к тому же и старший хит-визард. У нее и обязанностей больше. Мужчина почти видел её: строгую, собранную, с той самой легкой складкой нетерпения между бровями, но неспособную уйти, пока не добьётся хоть какого-то результата.

Снова прошёлся взглядом по комнате. Волшебные свечи горели ровно, как и положено — пламя устойчивое, яркое, воск таял и стекал слезами, но волшебные свечи не догорали, сколько бы не горели, сохраняя форму идеального цилиндра. Они могли гореть так вечность, и эта мысль почему-то сегодня была не очень утешительной. Вечность — она длинная. И одинокая, если ждать её в одиночку.

Мужчина подошёл к столу. Пионы были безупречны. Пышные, свежие, будто только что с куста. Он провёл ладонью над букетом, почувствовал прохладу, исходящую от лепестков, и лёгкий, едва уловимый аромат. Мысленно он уже видел, как она переступает порог. Видел, как её взгляд — живой, острый, умеющий за секунду оценить обстановку в комнате, скользит по всему этому приготовленному великолепию. Сначала, скорее всего, взгляд выхватил бы большое: стол. Потом уже детали: чуть дольше задержится на пионах, неумелая сервировка, свечи и в глазах промелькнёт удивление. А потом эти глаза, цветом напоминавшие ему то ли небо перед грозой, то ли мелководье у скалистого берега, поднимутся на него. И в них будет всё: и усталость долгого дня, и благодарность за эту тихую, терпеливую встречу, и та самая насмешка, которой он представлял. Всё это промелькнет в них, как отблеск пламени на поверхности воды, прежде чем она что-нибудь скажет.

Подошёл к столику, до того на нем стояли одни бутылки с напитки, теперь же еще находился и патефон. Зачарованный. Месяц назад он увидел его у торговца с Косого переулка — элегантная вещь из темного дерева, с медным раструбом в форме распустившегося цветка. Механизм внутри был волшебным: не нужно было заводить ручку, пластинки никогда не царапались, а игла сама находила нужную дорожку. Он купил его, как и уйму пластинок, которая сейчас лежала просто на полу рядом со столиком. Малкольм присел на корточки перед этой стопкой, перебирал их, читая названия на пыльных обложках. Ему нужно было что-то фоновое, теплое, без слов. Что-то, что заполнило бы тишину, но не требовало внимания. Он выбрал пластинку в простой коричневой обложке с едва заметным золотым тиснением. Малкольм извлек черный диск, поместил его на круг под раструбом. Легкое движение пальца к маленькому переключателю — и механизм ожил. Игла, тонкая, как волос феи, плавно опустилась сама. Раздалось едва слышное, бархатистое потрескивание — не дефект, а часть заклинания, создающего атмосферу «живого» звука. И полилась музыка. Звук был негромким, объемным, будто исходил не из раструба, а из самого воздуха в комнате.

«Вот так лучше», — подумал он, отходя. Теперь тишина не была гнетущей. Она была наполнена ожиданием, обставлена звуком.

Малкольм устроился на диване, откинулся и уставился на пустой камин. Свечей было достаточно, но сейчас ему вдруг захотелось живого, изменчивого пламени. Легкий взмах палочкой — и в очаге вспыхнули, затрещав, настоящие поленья. Огонь затанцевал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, которые теперь вступали в немой диалог с плавными линиями музыки. Так он просидел, следя за игрой огня, слушая музыку и вспоминая, как она пришла, в первый раз, как их тела соблазнительно отражались в зеркале над камином.

Время текло медленно, как расплавленный янтарь. Мысли перетекли от воспоминаний и вновь стали кружились вокруг вопросов: где она, что случилось, что за срочный вызов или задание?

«Нужно купить ей сову,» — пронеслась мысль. Не то, чтобы в Министерстве было мало сов, но своя она как-то ближе.

В конце концов, он поднялся. Ноги сами понесли его дальше: зашел в спальню — полутемную, тихую. Здесь пахло ей — едва уловимая смесь ее духов, пергамента и чего-то неуловимого, что было просто «Аврора». Открыв балконную дверь, он вышел на свежий, холодный воздух. Небо, как и предсказывало его настроение, было затянуто сплошным свинцовым одеялом туч. Ни одной звезды. Ни одного просвета. Только грязновато-оранжевое зарево от уличного освещения. Малкольм облокотился о холодные каменные перила и смотрел в эту слепую высь. Смотрел, будто силой воли мог прожечь в ней дыру, увидеть хоть какой-то знак. Но небо было немым и глухим.

Он простоял так, пока холод не начал жевать его плечи. Вздохнул, и пар от дыхания на мгновение повис в воздухе, белый и бесполезный. Развернулся и твердой походкой вернулся внутрь, в тепло, захлопнув дверь.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм сел на край кровати, и что-то туго и отчетливо надавило ему на бедро. Карман брюк. Он на секунду замер, потом медленно, будто нехотя, засунул руку и вытащил маленькую коробочку. Она была обтянута синим бархатом. В полутьме слабо блеснуло тиснение — переплетенные буквы «G» и «C» в овале. Garrard. Не кричащий Тиффани, а солидный, старый, как само королевство, лондонский ювелирный, чьи витрины всегда притягивали взгляд прохожих, особенно женщин.

Снял пиджак, небрежно бросил его на край кровати, расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки. Потом потянулся, почувствовав, как усталость наливает тело свинцом. Ждать стоя или сидя уже не было сил. Он лег, закинув руку под голову. Так как-то легче. Большим пальцем он водил по бархатной поверхности коробочки, ощущая ворсинки. Потом, будто против воли, щелкнул по замочку. Крышка мягко отскочила. Внутри, на черном, как космос, бархатной подушечке, лежало Оно. Даже в темноте оно улавливало малейший блик — от уличного фонаря где-то вдали. Это была не просто безделушка. Это была мысль, облеченная в форму. Мысль о ней, об их двух месяцах, о их двадцати годах. Об отражении ее глаз, о изгибе ее запястья, о тонких пальцах, об утонченном женском профиле... Он не стал вынимать подарок, только смотрел, как свет играет на его гранях. В этом молчаливом диалоге с вещью, предназначенной для неё, было что-то невыносимо интимное.

С щелчком закрыл коробку, положил на прикроватный столик. Мужчина уставился в стену, в одну точку, где обои образовывали едва заметный узор. Мозг, уставший от бесплодного ожидания, начал выдавать обрывки. А что, если что-то серьёзное? Если бы что-то случилось… он бы почувствовал? Говорят же, что близкие люди чувствуют беду на расстоянии. Но они с Авророй… они не близкие в кровном смысле. Они два острых камня, которые наконец-то сложились в мозаику. Их связь была другой — не пуповиной, а скорее… тонкой, невидимой струной, натянутой между двумя луками. И эта струна могла звенеть от страсти, от спора, от смеха. Но чтобы она зазвенела от опасности… Да было, но скорее в реальном моменте. Возможно, злую шутку сыграла и их работа: оба слишком давно в этой игре. Опасность — их постоянный спутник, фон, на котором проходит жизнь. Они научились не слышать её постоянный гул, иначе сойдут с ума. Так что никаких мистических звоночков он не чувствовал. Только тяжесть под рёбрами и тишину.

Понятно дело, задержали. Может, стоило махнуть в штаб? Помочь, чтобы дело быстрее управились — и она свободна. Но мысль тут же спотыкалась. Ее могло не оказаться в кабинете, она могла быть где-то «в полях». И его появление могло оказаться некстати — помешает, отвлечет, вгонит в ненужные объяснения. К тому же, если бы его помощь действительно была нужна, давно бы уже позвали. В их работе так не принято — геройствовать в одиночку, если рядом есть свои. Но почему-то именно сейчас, когда он даже не думал в ту сторону, из самой глубины, из-под слоя этих рациональных рассуждений, выползла и впилась в сознание та самая старая фраза. Коварная память выдала её на удивительно четко: «Если станет выбор между тобой и тем, что находится в невидимой от тебя зоне, то я выберу не тебя.» Малкольм резко, почти с раздражением, тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Нет. Это не тот случай. Совсем не тот. Это просто работа. Обычная задержка. Совпадение. Он заставил себя в это поверить, что её задержка связана с внезапным делом или срочным отчетом, с тренировкой, с внезапной проверкой — с чем угодно...

Мысли бродили по кругу, цепляясь то за одно, то за другое, пока не начали путаться и расплываться, как чернила в воде. Он даже не заметил тот точный момент, когда внутренний монолог стал бессвязным шёпотом, а затем и вовсе смолк. Просто в один миг тягостное ожидание в груди и усталость во всем теле слились воедино, налили свинцом каждую мышцу. Веки стали тяжелеть. Моргнуть стало трудно. Еще одно усилие — и темнота за закрытыми глазами перестала быть просто темнотой, она стала глубокой, густой, затягивающей. Сознание сползало куда-то в тёплый, тёмный омут, где не было ни тревоги, ни пустого стола, ни синего бархата Garrard. Где был только сон — густой, беспамятный, милостивый.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Сон был неглубоким, тот самый, где тело отдыхает, но сознание висит на тонком волоске, в готовности сорваться в бодрствование от малейшего шороха. Поэтому он услышал. Не сразу. Сначала был щелчок замка — едва уловимый, знакомый до боли звук. Он врезался в сон, и Малкольм, не просыпаясь, отметил про себя: «Пришла». И сон тут же стал глубже, слаще, потому что ожидание наконец-то разрешилось. Но следом — тишина. Слишком долгая. Не было привычных шагов по паркету, звяканья ключей на полке, вздоха облегчения. Только тишина, густая и неправильная какая-то. И тогда, уже на грани яви, он услышал свое имя.

«Малкольм?»

Ее голос. Но не тот — не уверенный, не насмешливый, не усталый после смены. Он был другим. Мгновение — и сон разлетелся, как стекло. Сознание вырвалось на свободу на долю секунды раньше тела — оно уже было здесь, в холодной реальности, в то время как тело ещё выкарабкивалось из липких объятий сна, отяжелевших мышц. Но руки сработали на рефлексе. Пальцы вцепились в гладкое дерево палочки. Тесная, мгновенная темнота аппарации сжала виски — не теряя времени даже на несколько шагов от спальни до гостинной. Малкольм материализовался прямо в гостиной. Увидел. Пыль, кровь, разорванную ткань. Сердце сжалось, но руки уже действовали. Он подхватил ее, усаживая на диван. И прежде, чем страх или вопросы смогли прорваться наружу – эмоции отключились. Включился протокол. Мужская рука с палочкой описала резкую, выверенную дугу прямо над ней диагностическим заклинанием: в Мунго или справятся сами?

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-12-16 00:22:23)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

— Я спокоен, — сказал он, и желваки на скулах заходили ходуном. Спокойствие его - сдерживание и контроль собственных эмоций, чтоб они не вырвались наружу и череды вопросов, крутившихся в голове. Какого выхухоля творится? Что это за задание такое? Кто был напарником, и где этот напарник сейчас, почему они так разошлись, что она оказалась одна, с выбитым плечом и раной на виске? Чем больше вопросов крутилось в его голове, тем меньше они складывались в логичную картину работы. Да, могли залить кровью — работа такая — хотя и тут вопросики. Если бы что-то серьезное — по тревоге подняли бы, включая его. Даже если не серьёзное, просто неудачно сложились обстоятельства на рутинной облаве… но она же старший. Её место — координация, обучение новичков. И даже если закрыть на это глаза, снова всплывало выбитое плечо. И тот факт, что она ушла. С миссии. Раненая. И никто её не остановил, не сопроводил, не помог? Это пахло не работой. Это пахло чем-то другим.

Пока мысли метались, его магия уже работала. По воздуху к дивану плавно приплыли ватные спонжи, и все склянки из ванной: знакомая баночка с её заживляющей мазью, а рядом — маленький пузырёк с жидкостью густого янтарного цвета.

— Выпей, — сказал он, откупоривая пузырёк. Голос был ровным, но сквозь эту вынужденную монотонность сочилась, как сквозь трещину, та самая забота, что всегда была в нем — негромкая, упрямая. И та, что сейчас диктовала каждое движение его рук — бережное, щадящее, точно рассчитанное, чтобы не причинить ни секунды лишней боли. — Это обезболивающее. Подействует через минуты две, можно будет плечо вправить.

Причинять ей боль, даже вынужденную, даже кратковременную, без должного обезболивания — этого он не хотел и не собирался делать. Да и зачем, когда есть средства надежнее и не нужно испытывать боль? Он протянул ей пузырёк, следя, чтобы она сделала глоток, прежде чем произносить нужно заклинание. Потом взял вату, смочил её. Он начал с виска. Аккуратно, почти невесомо, промокнул рану, стирая запекшуюся кровь и серую каменную пыль. Всё внимание было приковано к её лицу. Если бы она поморщилась — он бы, не задумываясь, подул на рану, совсем как в детстве.

— Это же не связано с работой? — только и спрашивает Малкольм. Он отбросил испачканный ватный спонж, взял новый, чтобы вновь промокнуть рану.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он почувствовал, как она втянула воздух, когда вата коснулась раны. Его собственные пальцы на мгновение замерли, прежде чем продолжить движение ещё нежнее. «Щиплет», — мысленно констатировал он, дуя. Он видел эту мгновенную маску контроля, натянутую поверх боли. Это заставляло его одновременно гордиться ею и беситься до чёртиков. Гордиться силой. Беситься от того, что она её здесь, сейчас, перед ним, включает. Малкольм проследил, как она глотнула зелье. Действие скоро начнётся.

— Не за что, — автоматически бросил он в ответ на её шёпот, даже не задумываясь. Его внимание было приковано к ране. Он отбросил ещё один испачканный спонж, взял чистый, смочил, промокнул снова. Кровь почти не сочилась, осталась только грязь и первые признаки воспаления. Он уже мысленно видел, как нанесёт мазь, как кожа под ней начнёт затягиваться. А потом она ответила на вопрос. Его рука не дрогнула, продолжая методично очищать кожу вокруг раны. Но внутри всё натянулось, как струна. Косвенно. Маски. Это не ответ. Это — ширма. Красивая, уклончивая фраза, которая ничего не объясняла, но как бы давала понять: «Не лезь дальше». Проблема была в том, что он не знал, где это «дальше» начинается. Он же не лез под кожу. Он просто смотрел на результат. На физическое свидетельство того, что её «косвенно связанные» дела оставляют на её теле синяки и раны.

Малкольм молча отложил последнюю понадобившуюся ему ватку и потянулся к баночке с её мазью. Открыл, набрал немного на палец. Запах алоэ и чего-то горьковатого ударил в нос. Он начал втирать мазь в рану, уже чистую. Движения были круговыми, с лёгким нажимом, чтобы средство лучше впиталось.

— Напарник был? Кто? — Вопросы были ровными, чтобы отсечь вероятность, что она действует в одиночку. Часть той самой механической логики. Если было задание, был напарник. Где напарник? Это не покушение на её тайны. Это вопрос здравого смысла.

Почувствовал, как подушечки его пальцев улавливают лёгкую пульсацию — эффект обезболивающего начался. Мускулы вокруг раны чуть расслабились. Время. Он отодвинул баночку, взял палочку. И на секунду замер, смотря на её плечо, неестественно вывернутое даже сквозь ткань мантии. Странное, тягостное чувство. Он хотел оберегать её. Защищать. Любить. А сейчас ему предстояло сделать нечто обратное: причинить резкую, пусть и целительную, боль, пусть и притупленную обезболивающим. Это было частью той же заботы, да. Но от этого не становилось легче.

— Сейчас будет неприятно, — предупредил он коротко, без сюсюканья. Хотя она и так все это знала. — На секунду. Дыши ровно.

Малкольм приложил кончик палочки к месту чуть выше ключицы, найдя точку. Заклинание произнес чётко, вкладывая в заклинание не силу, а филигранную точность. Раздался тихий, щелчок, похожий на хруст сухаря. Он тут же убрал палочку, его свободная рука инстинктивно легла на её здоровое плечо. Только когда судорога прошла, он заглянул в неё глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни упрёка. Была та самая упрямая забота, что сквозила в каждом его движении.

— Вот и всё, — сказал он тихо, отводя руку. — Ты можешь просто сказать: «не могу говорить». Я пойму. Но не корми меня «косвенностями» или обходными фразами. И не обманывай. Пожалуйста.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм слушал не перебивая. Его пальцы, все еще пахли ее мазью. Он смотрел на ее лицо, на сомкнутые ресницы, и каждая ее фраза «нельзя» и «опасно» словно занозы. В голове, под холодным слоем анализа, клокотало что-то другое: простой, животный ужас от мысли, что его женщина лезет в какую-то мясорубку, о которой он не знает.

«Это не работа».
Значит, все его догадки верны. Малкольм кивнул, позволив ей уткнуться носом в его плечо, обнимает одной рукой, согревая своим теплом. Аврора дышала в его рубашку, и ему хотелось схватить, запереть здесь и никогда не выпускать. Но он не мог. Потому что уважал ее. И потому что любил всю ее, даже эту безумную, самоубийственную, с ума сводящую часть.

Сам Малкольм не боец голой неприкрытой идеи. Ввязываться в подпольные войны с Пожирателями? Пожиратели тоже фанатики, только окрашены в темное. Вступил бы он в группировку? Самолично нет. Наверное, к сожалению. Но Малкольм бы пошел за Авророй. Когда она договорила, в тишине зазвучало только ее дыхание и потрескивание углей. Он долго молчал, его большой палец медленно водил по ее костяшкам.

— И ты не хочешь, чтобы я был рядом? Почему? — Малкольм спросил это тихо, почти в пространство, следя за движением своего большого пальца по её костяшкам. Вопрос висел в воздухе не как обвинение, а как попытка добраться до самой сути. До той самой грани, где её желание защитить его сталкивалось с его потребностью быть рядом. — Ну кроме очевидного, но слабого довода, что это опасно? — Мужчина поднял взгляд, и в его глазах читалась не обида, а усталое, пронзительное понимание. — Опасность — это наша общая работа. Мы каждый день ходим по лезвию. Это не причина. Это отговорка.  Будь я не боевым магом, я бы, может, и понял, — начал он, и голос его стал глуше, будто он говорил сейчас сам с собой. — Понял бы твоё «нельзя», твой выбор уберечь. Но я — тот, кто я есть. И я знаю, что иногда единственный способ прикрыть спину — это быть за этой самой спине. Не снаружи, не в тылу, ожидая весточек. А рядом. Видеть то же, что видишь ты. Чувствовать ту же угрозу. И я знаю, что есть разница между опасностью, которая приходит с приказом, с планом, с хоть какой-то подстраховкой… и той, в которую лезут в неизвестную темноту, по зову тех, кого даже нельзя упоминать. — Он выдохнул, и его взгляд смягчился, стал не таким пронзительным, но более уязвимым. — Ты боишься не за меня. Ты боишься меня. Боишься, что я стану твоим слабым местом. Или что ты станешь моим. Или, быть может, что я увижу что-то, после чего мы уже не сможем быть прежними здесь, в этой комнате.

Он замолчал. И тишина, которая опустилась в комнате, была особой: насыщенной всем, что было сказано, и всем, что осталось за словами. Патефон доигрывал свою пластинку где-то на последних, едва слышных нотах. И был свет. Все те парящие свечи, что он заколдовал, всё ещё горели. Они не опускались, не гасли, мерцая в воздухе, как застывшие капли тёплого золота. Их свет был мягким, порхающим, он колыхался на её бледных щеках, задерживался в спутанных прядях волос, скользил по его рукам и профилю. Этот тёплый, живой свет делал нереальными следы крови на её мантии и синяки, проступавшие на коже. Он превращал ужас минувшего вечера в какую-то странную, сюрреалистичную картину — боль и заботу, засаду и ужин, страх и любовь, всё сплетённое воедино под этими тихими, теплыми огоньками.

— В любом случае я буду искать тебя так, как умею искать только я. Настойчиво. И мне для этого не нужны имена и места. Но чтобы я совсем не сошел с ума, да, мне нужны будут знаки. И ты хочешь, чтобы я был в курсе, когда ты там. Значит, нам нужен сигнал. Чтобы я знал. Чтобы я просто… знал. Любые. Оторванная пуговица мантии. Странная птица у окна. Не та песня в патефоне. Любая мелочь, на которую только ты и я обратили бы внимание. Что ты предлагаешь? — Малкольм старался говорить мягко, как будто не план строил, а рассказывал сказку на ночь. Хоть та «сказка» была страшной, в которой они оба теперь жили.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Слушал и пока она говорила — о страхе, о его месте в её жизни, о разнице между её готовностью сгореть и его прагматичной защитой того, что имеет — внутри него что-то переворачивалось и вставало на свои, мучительно ясные, места.
Когда она поднялась, он не двинулся с места. Смотрел. И когда она сказала про свою готовность лезть в пекло, он просто закрыл глаза на секунду. Потому что знал. Всегда знал. Это была её суть.

Аврора говорила, что у него есть семья. Что он их защищает со своего места. И в этом была правда. Но она была и полуправдой. Потому что работа, которую он выбрал… Боевой маг. Он был правда хорош в этом. Лучше многих. Но это никогда не было его призванием. Это было умением. Навыком, отточенным до блеска. Он защищал не потому, что горел идеей спасения. А потому что… это была работа. Логичная, нужная, хорошо оплачиваемая работа для человека с его талантами. Иногда он ловил себя на мысли, что другой маг на его месте, с его силой, мог бы гореть в борьбе со злом, рваться в первые ряды, занимать должности. Малкольм, наверное, тоже бы мог добиться должности старшего, но все сводилось к тому, что не хотел.  Он же просто продолжал делать свою работу. Чисто, эффективно, без фанатизма. И в этом была его сила и его вечная, тихая отстраненность. Он не был бойцом святой войны. Он был первоклассным наёмником в рядах закона. Хотя Малкольм бы бесконечно много мог сделать не благодаря высшей цели, а благодаря тем, кого считал своими. И разница эта между «работать, чтобы жить» и «жить ради работы».

— Знаешь, — начал он негромко, — я иногда думаю… может, я и правда выбрал не ту работу. Не свою. Просто у меня это хорошо получалось. И всё. А ты… ты другая. Для тебя это не просто работа. И я… я это принимаю.
«Ты мой путь домой» — Вот оно. Самое главное. И ради этого дома она училась выставлять щит.
— Возвращайся ко мне, Аврора…

Малкольм поднялся, когда она попросила помочь. Его длинные пальцы привыкшие к точным движениям при обращении с палочкой и хрупкими компонентами зелий — без суеты и лишних прикосновений взялись за мелкие пуговицы на её окровавленной рубашке. Не было в этом ни страсти, ни неуверенности, только выверенная, практичная забота. Одна, другая, третья. Он аккуратно разводил полы ткани, его внимание было сосредоточено на задаче: освободить, помочь, не причинив новой боли. И вот, между расстёгнутыми краями рубашки, на цепочке, прилипшей к коже у ключицы, открылся взгляду тот самый медальон. Её талисман.

— Как насчет его? — спросила она.

Малкольм взял медальон в свою руку.

— Если ты уходишь туда ты оставляешь его мне, так? — Мужчина поднял взгляд с медальона и заглянул в голубые океаны ее глаз, ища подтверждения. — А если тебя сдергивают?

Тёплый от её тела металл лежал на его ладони, и какая-то необъяснимая тяжесть шла от этого маленького предмета. Малкольм смотрел на гладкую, потёртую поверхность, на едва читаемый узор, который ранее, но никогда не рассматривал. Потом, движением почти неуловимым, его большой палец нащупал крошечный шпенёк застёжки и нажал. Крышечка медальона бесшумно отскочила на тонком шарнире. И он заглянул внутрь. Впервые.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2026-01-08 10:36:00)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Её слова — тёплые, искренние, о том, что она поддержит, если он найдёт дело по душе — коснулись его с нежной, щемящей силой. Готовность принять его выбор. От этого в груди потеплело. Но слова эти повисли в воздухе, наткнувшись вначале на его молчание.

— Спасибо, — сказал наконец, и в этом коротком слове была вся благодарность, на какую он был способен сейчас. — Это… много значит. — Он потёр переносицу, будто пытаясь стереть усталость, и его взгляд стал расфокусированным, обращённым внутрь, в ту самую тьму, что сгущалась за стенами их уютной квартиры. — Но сейчас не время уходить. Времена… тёмные. Всё трещит по швам. И если все, кто может хоть как-то держать эти швы, разбегутся искать себя — всё просто может рухнуть. Даже если чувствуешь себя на этом месте винтиком. Даже если это не твоё в высоком смысле.

Да ещё адреналин. Это как… привычка. Проклятая, опасная, но привычка. Без этого гула в крови, без этой острой, холодной ясности перед прыжком, без этой тяжёлой, сладкой усталости после — всё не станет каким-то плоским? Пресным? Как будто краски потускнели. И где, в каком другом деле, он найдет это? Наверное, в любом можно найти – не такой, конечно, как на поле, но другой. Мужчина посмотрел на свои руки — длинные, ловкие пальцы, знающие вес палочки и форму заклинания лучше, чем что-либо ещё.

— И что я ещё умею, в сущности? Вся моя жизнь — это магия, тактика. — Он махнул рукой, завершая мысль. Он знал свою стоимость и свою функцию. И в надвигающемся хаосе функция эта, пусть и негероическая, была нужна. МакГонагалл не знал, чего бы хотел и было ли у него время на поиски этого самого «хочу»? Нужно было бы себе ответить на этот вопрос «да» - пока жив, нужно искать – но он сейчас не ответил.

Открыв медальон Малкольм молча смотрел. Перед ним были две маленькие, вставленные в створки, фотографии. Одна – молодой парень, по сходству черт, по тому, как она бережно хранила эту вещь... это мог быть только он. Сэмюэль. Её погибший брат. Её боль, но которую она носила при себе, у самого сердца. У сердца был еще один – он сам. Его фотография. Щемящее чувство. Глубочайшее доверие. И ответственность. Она носила его рядом с самой большой потерей. Он был... частью этого священного, личного пространства её памяти. "Ты мой путь домой". Эти слова теперь обрели осязаемый вес. Малкольм не вымолвил ни слова. Просто смотрел. Потом, медленно, почти с благоговением, закрыл крышку. И поднял взгляд. Его глаза встретились с её глазами. С этими глазами неземной красоты, в которых таилась вся вселенная оттенков — от нежного аквамарина утренней зари до густой, бархатной синевы предгрозового неба, обрамлённых влажным блеском, будто в них навсегда остались отблески далёких, чистых озёр. Такие глаза могли рассказать историю, которую не выразить словами — историю о глубине, о скрытой нежности и о той хрупкой, ледяной силе, что рождается только в самых высоких и неприступных широтах души.

— Понял, — в мужском голосе зазвучала нежность. — Но знай… мне будет спокойнее, если этот медальон как можно чаще будет лежать там, где ему и место — у твоего сердца. Пусть он греет тебя, а не холодит мою руку в ожидании.

Он не стал ничего больше говорить. Слова были исчерпаны. Вместо них был жест — медленный, невероятно бережный. Мужчина притянул Аврору к себе, обходя руками больные места, найдя то положение, в котором можно было прижать её, не причинив боли. Губы коснулись её губ мягко, но с такой концентрацией чувства, что от этого прикосновения могло перехватить дыхание. Задержался так на мгновение, ощущая под своими её тепло, лёгкую солоноватость крови и что-то неуловимо родное. Потом отстранился ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись, а взгляды снова встретились.

— А теперь твоя очередь выполнять моё условие. Первое и пока единственное, — в уголках его губ дрогнула тень той самой, привычной, легкой улыбки. Напряженной, вымученной, но искренней. — Сейчас тебе нужно поесть. Обезболивающее на голодный желудок — та еще радость. И магия после такого истощения требует подпитки. — Его пальцы прикоснулись к женской руке и повели вверх, медленно, чувственно скользя по коже. — Присаживайся. — Малкольм отрывается и все еще приобнимая, ведет к столу, чтобы после отодвинуть стул в галантном жесте.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Пока вода шумела в ванной, в доме наступила тишина. Не та, что давила раньше, а спокойная, живая. Свечи горели ровно, из зачарованного патефона негромко лилась музыка. Малкольм помогал себе магией, нужно было делать дело – сюрприз с ужином, который он изначально затевал. 

Из кухни послышалось тихое шипение — зачарованная духовка и плита. Пока еда грелась, с пола оставленные ватные диски отправились в мусорное ведро, стёрты последние следы на полу. Всё делалось медленно, методично, без суеты. Потом дверца духовки на кухне сама приоткрылась, и оттуда, плавно, как по невидимым рельсам, поплыли по воздуху две тарелки. Пар от них струился в такт движению. За ними потянулись чашки с уже заваренным чаем – был и алкоголь, но почему-то Малкольм был уверен, что Аврора откажется. А чай согреет и придаст еще большего уюта. Всё необходимое обогнуло угол и мягко опустилось на стол в гостиной, прямо на приготовленные места. Пионы в вазе чуть качнулись от лёгкого дуновения.

Всё было готово.  Не как к приёму гостя, а как к возвращению домой. Его собственное дыхание было ровным, в груди — то самое тяжёлое, но хорошее спокойствие, которое наступает, когда принято важное решение и осталось только жить с его последствиями.

Дверь в ванной приоткрылась, и из-за неё появилась Аврора. В его футболке. Девушка в ней буквально утопала, и от этого выглядела невероятно хрупкой и… своей. Совершенно своей. Волосы были влажными, тёмными от воды, на щеках играл румянец от горячего душа. Малкольм смотрел на неё и внутри разливалось тепло. И по его лицу, медленно, начал расползаться не дурацкий намёк на улыбку, а самая настоящая: такая широкая и немного глупая. Просто, потому что она здесь. Потому что она в его футболке. Потому что она рядом и смотрит на него своими громадными прекрасными глазами.

— Свидание, выходит, состоялось, — заметил он.— Особенно дресс код мне нравится, — он наклоняется и целует Аврору в плечико. — Вот теперь, — сказал он тихо, голос звучал низко и тепло, — точно как дома. — Он кивнул на свою футболку на ней, и в его глазах блеснула смесь нежности и глупой мужской гордости.

— «Спасибо», — прошептала она.
Он покачал головой, как бы отмахиваясь. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах не было ничего, кроме чистой, откровенной ясности.
— Я люблю тебя, — сказал Малкольм. Он признавался ей в этом часто, каждый раз, когда чувствовал, что момент подходящий — а таких моментов, стоило им только начать быть вместе, находилось множество. Словно наверстывал за все те прожитые врознь года. Просто. Без пафоса и длинных предисловий. Как констатация самого очевидного и важного в мире факта.

Они ели, переглядывались, о чем-то несущественном говорили. Когда тарелки опустели, чай был допит, а тела налились приятной, тягучей тяжестью — разморенное состояние, когда двигаться не хочется вовсе и так хорошо сидеть — мужчина откинулся на спинку стула и вот, в этой мягкой, доверчивой тишине, Малкольм, стараясь очень аккуратно, спросил:

— Рори… — начал он, и его голос прозвучал как-то по-особенному мягко, почти застенчиво. — А это моё фото в твоём медальоне, оно… давно у тебя там живёт? Или ты его недавно поселила? — Он чуть смущённо улыбнулся, словно извиняясь за любопытство, но в глазах читался неподдельный, тёплый интерес. Он точно не помнил откуда была та колдография – там было только лицо, фона минимум, но морда лица была явно моложе, чем есть сейчас.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2026-01-10 10:08:47)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малькольм слушал, кивая с полуулыбкой, дожидаясь ответа, но её слова «С бара» заставили его насторожиться. Бара? Какого бара? Он покрутил в голове варианты. Просто какой-то размытый образ выпивки, шума.

— С бара? — переспросил он, бровь поползла вверх. — Какого ещё… Ах… Ох…

Не просто бар. Тот бар. Взрывная карамель, от которой сводило скулы. Блюз. Её смех. Его собственная наглая надежда. Попытка поймать её во время танца, наклониться… И её ладонь, отрезающая поцелуй. Не грубо, но твёрдо. Барьер. Её слова, чёткие и ледяные, которые он потом прокручивал в голове снова и снова, пытаясь найти в них хоть щель. Его собственная вспышка ярости отчаяния тогда, кричащая тогда: «Вижу, что это всё игра! Чего ты боишься?!». И её окончательное, безжалостное «Нет». А потом… потом были бутылки. Пустота. Ощущение, будто тебя вывернули наизнанку и оставили так. А после и попытки жить с этой зияющей дырой в груди, работать рядом, видеть её каждый день и строить внутри неприступную стену, чтобы самому не сойти с ума и не лезть к ней снова. А может нужно было лезть? Настаивать? Добиваться? Считал, что это всё испортит, сделает ещё хуже. Что уважение к её выбору — это единственное, что у него остаётся.

И всё это время… Всё это время у неё в медальоне, у самого сердца, лежала копия фотографии с того самого вечера. Сделанная в тот же день. После того как она его оттолкнула. Воздух из лёгких вышел со свистом. Нужно было пространство, чтобы переварить этот чудовищный, прекрасный парадокс.

— Ты… — его голос сорвался, он кашлянул, пытаясь вернуть себе контроль. — Ты сделала копию. В тот же вечер.

Это был не вопрос. Это была попытка уложить в голове невозможное. Она не просто хранила память. Она законсервировала тот момент отчаяния, его боль и свою собственную жестокость, которая на самом деле была любовью. И носила это с собой. Как напоминание? Как доказательство того, что её «нет» стоило ей не меньше?

— Все эти годы? — Прошептал он, глядя на неё и в его глазах читался не упрёк, а какое-то ошеломлённое. — Гриндилоу возьми, Аврора, — выдохнул он сдавленно, и в его голосе прозвучала не злость, а бесконечная усталость от всей этой долгой, ненужной боли. — Мы оба такие идиоты, которые потеряли столько лет!

Сидел, уставившись, будто он мог разглядеть призраков прошлого. Теперь они выглядели иначе. Не просто как его одинокие демоны, а как тени от двух фигур, стоящих спиной друг к другу, но связанных одной цепью.

— Все эти годы, — повторил он тише, уже обращаясь скорее к себе, — я думал, это была только моя драма. Моя личная, дурацкая, унизительная трагедия. Я пил, злился, пытался забыть… а потом просто научился с этим жить. Держаться на расстоянии. Не смотреть слишком долго. — Он медленно перевёл на неё взгляд. — А ты… ты носила это с собой. Каждый день. Буквально.

Он снова провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него маску ошеломления. Внутри всё переворачивалось, перестраивалось. Старая боль, знакомая до тошноты, вдруг обрела новый, горький смысл. Она не была бессмысленной. Она была… общей. Разделенной.

— Зачем же ты тогда отталкивала меня? — спросил он наконец, и в его голосе не было обвинения, только сбитое с толку, искреннее любопытство. — Ведь ты была очень убедительна в этом. Я поверил.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм вспомнил свои школьные глупости. Эту потребность быть в центре внимания, вечный флирт, когда гормоны долбили в голову и все это он тогда принимал за лёгкость бытия. И её тогдашнюю, ревнивую, ранимую гордость. Малкольм и правда не изменял. Но он и не защищал её чувств, думая, что «и так всё понятно». Он был идиотом. А она… она тогда просто спасовала, не видя в этом буйстве места для себя? И потом, во взрослой жизни, сама стала направлять его в сторону, которую, вероятно, считала безопасной — по наитию, к другим женщинам. Думая, что даёт ему шанс на нормальное будущее. Парадокс, да. Они оба, каждый по-своему, упорно делали друг другу хуже, искренне веря, что поступают правильно. Когда её шёпот «прости» повис в воздухе. Он приподнял руку, которой гладил её по спине, и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Мужчина посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был лишён привычной иронии. Только серьёзность. Глубокая, взрослая. Он слушал её, а шоколадные глаза не отрывались от её прекрасного, любимого лица.

—Ты видела меня с другими, — тихо говорит Малкольм, словно наводя её на мысль, но не произнося ту, чтобы она сама дошла до неё, — Я был счастлив? Хотя бы отдалённо похож на того, кто сейчас сидит здесь с тобой?

— Наше настоящее, будущее – это то, что я хочу, — сказал он чётко. Его руки у нее на спине аккуратно прижимают ближе к мужской груди. — Только ты. Не гипотетические дети, не дом с белым забором «с картинки». Ты. Со всеми твоими шкафами, скелетами, ранами, и с этой твоей идиотской, сводящей с ума работой и не только ей, как оказалось. Если мы когда-нибудь захотим ребёнка — мы найдём способ. Усыновим, удочерим, найдём подкидыша на ступеньках Министерства. Это — технические детали. А основа… основа — это ты. Ты — мой выбор. Поняла?

В его голосе была железная, непоколебимая уверенность. Та самая, что заставила его ждать двадцать лет. Теперь она была обращена не в пустоту ожидания, а прямо на неё. Он замолчал, давая ей переварить его слова. Его пальцы снова задвигались по её спине, рисуя успокаивающие круги. Потом его взгляд на секунду отплыл куда-то в сторону и в уголках его глаз появилось что-то похожее на смущённую, почти виноватую улыбку.

— Кстати, о сегодняшнем вечере, — начал он, и его тон стал чуть легче, земнее, возвращая их из прошлого в настоящее. — Я, вообще-то, готовился. Серьёзно так. Ну стол, свечи, музыка, пионы… — он кивнул в сторону вазы. — Всё, как полагается. — теперь в его глазах светится хитринка. Как жаль, что он выложил коробочку и её вот в эту секунду нет у него. Но магией он не стал сейчас пользоваться.  — Но это не все, есть еще кое-что … там в спальне — Малкольм улыбается, смотрит на Аврору, на её реакцию: вспыхивает ли в ней интерес. И вообще куда унесут её мысли и ассоциации, при указании направления и словах про "кое-что".

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм наблюдал, как Аврора соскользнула с его колен: легко, почти невесомо, и в этом движении была та самая, знакомая ему ослепительная грация. Его взгляд скользнул вслед за ней, с невольным удовольствием отметив линию её спины, стройность ног, мелькавших из-под футболки и тут же с сожалением заметив, что его футболка на ней всё-таки слишком длинная. Она скрывала те самые изгибы, которые он теперь так хорошо знал и которыми хотелось бы видеть.

— На тумбочке, с моей стороны, — подсказал он Авроре. Тёплое чувство растеклось у него внутри от этих слов. Как вообще забавно, что стала "её сторона" и "его сторона" кровати. Но для него это правильно и органично.

Он сидел и смотрел, как она возвращается. В полумраке гостиной, освещённая свечами, она была такой уютной, такой домашней, но такой потрясающе прекрасной. В её руке — та самая бархатная коробочка от Garrard. Сердце у него вдруг громко стукнуло где-то в основании горла. И прежде, чем она успела до конца открыть крышку, Малкольм подался вперёд и накрыл коробочку своей ладонью. Кожа бархата была нежной и тёплой от её руки.

— Подожди секунду, — сказал он. Он смотрел не на коробку, а прямо в её глаза, ловя в них отблески пламени. — Сначала… я хочу, чтобы ты знала, что там, внутри … это маленькое материальное подтверждение. Подтверждение того, что мои чувства к тебе не имеют ни начала, ни конца. Они бесконечны.

Потом он медленно убрал руку, давая ей полную власть над моментом. И встал. Подошёл к ней сзади, пока она, наконец приподнимала крышку. В мягком свете на бархате замерла подвеска. Знак бесконечности из белого золота, тонкий, изящный, весь усыпанный мелкими, но оттого не менее яркими бриллиантами, которые ловили каждый лучик света и дробили его на десятки искр. Он лежал на тонкой, изящной цепочке.

Молча, очень бережно, он отодвинул её влажные волосы, собрав их в одну руку и отведя в сторону. Его пальцы коснулись её плеч. Осторожно, Малкольм взял цепочку, нашёл застёжку и замкнул её у неё на шее. Холодок металла на секунду коснулся её кожи, а затем нагрелся. Знак бесконечности лег сверкая каждым своим изгибом.

— Это символ, — прошептал он, наклонившись к самому уху Авроры, его губы почти касались мочки, а дыхание обжигало кожу. — Символ моей любви к тебе, Рори. Теперь… теперь, даже когда ты будешь оставлять мне свой медальон, у тебя на шее останется этот. Я этого, конечно, не планировал… но гриндилоу, даже я рад, что так вышло.

Малкольм прикоснулся губами к её плечу. Потом медленно, чувственно, стал подниматься по линии шеи к самому чувствительному месту за ухом.

— Я люблю тебя, Аврора Эттвуд, — выдохнул он ей в кожу. — Я бесконечно тебя люблю.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart