Он продирается сквозь густой туман в голове. Щурится от несуществующего ветра и прячет от него лицо. Он почти не помнит аппарации, ищет ощупью и шестым чувством маяк локонов и сердца Пандоры, к ним шагает в небытие скачка. За волшебником по пятам следуют призраки призраков: образы Дикой Охоты, образ провалившихся глазниц и обтянутых трупной кожей пальцев беан-ши, её плещущихся на потустороннем ветру волос. Пламени вокруг, прыгающих под ноги скамей для гостей, криков, молний. Другого пламени — волос девчонок-медноголовок, распластавшегося по боку жара крошечного тельца. Они, должно быть, в безопасности. Должно быть, все было не зря.

Дом открывает ему двери, как объятья, — он объятья закрывает, едва в них оказывается Панда. Горбится вокруг нее раненым грифоном, прижимает к себе, прячет между сведенных плеч, будто незримые пришельцы, которых он неизбежно привел по своему следу, могут дотянуться до нее, отнять у неё её тепло и свет, запятнать её покой и безопасность. Целует, пытаясь успокоиться шелком макушки и запахом свежесрезанных трав. Понимает, что дрожит, отшатывается, чтобы не заразить своей — как всегда, отложенной, — нервностью.

— Завари чай, пожалуйста. Я сейчас. Одолжу твоего сыча, да? — его топот по лестнице в совятню ровно в два раза реже и на три стоуна тяжелее, чем обычно, но любое возражение жены он услышит. Он корябает письмо Юджину, мысленно благодаря прошлого себя за то, что придумал хранить бумагу, конверты и чернильницу на столике сразу за дверью птичника:

"Ты вернулся? В порядке? Потерял тебя на стадионе. Сиганул с трибуны вниз с тремя детьми из рода баньши, все вчетвером в норме. Приходи поговорить или если нужна будет помощь. Ксено."

Медноголовкам:

"Привет от Ксенофилиуса Лавгуда! Если все в порядке, отправьте мне весточку с этой совой. Если что-то необходимо, не стесняйтесь сообщить, что-нибудь придумаем."

Вдыхает и выдыхает, чтобы восстановить хотя бы видимость спокойствия: помнит от бабушки, что птицы к нему не пойдут, если он станет их нервировать. Вступает в помещение и закрывает за собой дверь. Мягко цокает языком, подзывая птиц, объясняет им, куда лететь и как найти адресатов, будто они без него не разберутся: бессмысленные слова как новая попытка отогнать призраков. Птицы раскрывают крылья, их взмахи воздух глотает без звука. Он возвращается вниз и на кухню. Попадает взглядом в пасторальную клетку на шторах, но ухитряется сбежать — не без помощи свистка чайника. Садится за стол, встречается с Пандорой глазами. Она, должно быть, перепугана. Он, должно быть, зря бросил её тут одну, ничего не сказав.

Как было бы хорошо вывалить свои переживания на бумагу, а не на живую и чувствующую Пандору, которую надо беречь. Чтобы поберечь он начинает с немного заплесневевшего на вкус "Ты только не волнуйся". На этом его способности иссякают, зато, кажется, возвращается эхо безмятежности, и он продолжает уже проще:

— На стадионе произошел. наверное, теракт? Появилась толпа призраков и инферналов, разыгрался шторм. Баньши так плакала, что я пошел ей помочь и потерял Юджина. Но я уже написал ему, если не ответит до темноты, пойдем искать. А у нее на стадионе были потомки, я нашел их, и она показала, как нам спастись. И мы спаслись. А потом была белая вспышка. Не уверен, что взрыв, но уверен, что много волшебников пострадало. Я нет. Я... Вот только сейчас испугался, — признается он. Хочется немедленно отправиться искать экстренный выпуск Пророка или что-то вроде, но туман в голове липнет к нему клочьями. Его должен бы спасти чай. С лавандой и чем-то еще, что только Пандора добавляет.

Подпись автора

сирень чистая, плоть загадки, тайной играющая, прибежище странного