Он продирается сквозь густой туман в голове. Щурится от несуществующего ветра и прячет от него лицо. Он почти не помнит аппарации, ищет ощупью и шестым чувством маяк локонов и сердца Пандоры, к ним шагает в небытие скачка. За волшебником по пятам следуют призраки призраков: образы Дикой Охоты, образ провалившихся глазниц и обтянутых трупной кожей пальцев беан-ши, её плещущихся на потустороннем ветру волос. Пламени вокруг, прыгающих под ноги скамей для гостей, криков, молний. Другого пламени — волос девчонок-медноголовок, распластавшегося по боку жара крошечного тельца. Они, должно быть, в безопасности. Должно быть, все было не зря.

Дом открывает ему двери, как объятья, — он объятья закрывает, едва в них оказывается Панда. Горбится вокруг нее раненым грифоном, прижимает к себе, прячет между сведенных плеч, будто незримые пришельцы, которых он неизбежно привел по своему следу, могут дотянуться до нее, отнять у неё её тепло и свет, запятнать её покой и безопасность. Целует, пытаясь успокоиться шелком макушки и запахом свежесрезанных трав. Понимает, что дрожит, отшатывается, чтобы не заразить своей — как всегда, отложенной, — нервностью.

— Завари чай, пожалуйста. Я сейчас. Одолжу твоего сыча, да? — его топот по лестнице в совятню ровно в два раза реже и на три стоуна тяжелее, чем обычно, но любое возражение жены он услышит. Он корябает письмо Юджину, мысленно благодаря прошлого себя за то, что придумал хранить бумагу, конверты и чернильницу на столике сразу за дверью птичника:

"Ты вернулся? В порядке? Потерял тебя на стадионе. Сиганул с трибуны вниз с тремя детьми из рода баньши, все вчетвером в норме. Приходи поговорить или если нужна будет помощь. Ксено."

Медноголовкам:

"Привет от Ксенофилиуса Лавгуда! Если все в порядке, отправьте мне весточку с этой совой. Если что-то необходимо, не стесняйтесь сообщить, что-нибудь придумаем."

Вдыхает и выдыхает, чтобы восстановить хотя бы видимость спокойствия: помнит от бабушки, что птицы к нему не пойдут, если он станет их нервировать. Вступает в помещение и закрывает за собой дверь. Мягко цокает языком, подзывая птиц, объясняет им, куда лететь и как найти адресатов, будто они без него не разберутся: бессмысленные слова как новая попытка отогнать призраков. Птицы раскрывают крылья, их взмахи воздух глотает без звука. Он возвращается вниз и на кухню. Попадает взглядом в пасторальную клетку на шторах, но ухитряется сбежать — не без помощи свистка чайника. Садится за стол, встречается с Пандорой глазами. Она, должно быть, перепугана. Он, должно быть, зря бросил её тут одну, ничего не сказав.

Как было бы хорошо вывалить свои переживания на бумагу, а не на живую и чувствующую Пандору, которую надо беречь. Чтобы поберечь он начинает с немного заплесневевшего на вкус "Ты только не волнуйся". На этом его способности иссякают, зато, кажется, возвращается эхо безмятежности, и он продолжает уже проще:

— На стадионе произошел. наверное, теракт? Появилась толпа призраков и инферналов, разыгрался шторм. Баньши так плакала, что я пошел ей помочь и потерял Юджина. Но я уже написал ему, если не ответит до темноты, пойдем искать. А у нее на стадионе были потомки, я нашел их, и она показала, как нам спастись. И мы спаслись. А потом была белая вспышка. Не уверен, что взрыв, но уверен, что много волшебников пострадало. Я нет. Я... Вот только сейчас испугался, — признается он. Хочется немедленно отправиться искать экстренный выпуск Пророка или что-то вроде, но туман в голове липнет к нему клочьями. Его должен бы спасти чай. С лавандой и чем-то еще, что только Пандора добавляет.

Подпись автора

сирень чистая, плоть загадки, тайной играющая, прибежище странного

Она — свет и тепло, солнечный зайчик, греющий руку. Она вишня — сладкая терпкая мякоть, свежесть, драгоценная гибкая древесина, которой не страшно время, жесткая косточка в сердцевине, которая позволит жизни продолжаться после любого шторма. Его ладонь зажата между её невесомой — как она умудряется тянуть не к земле, а к небесам? — и кружкой, полной покоя, начарованного любимыми пальцами, а потому не дрожит. Он вдыхает лаванду и мелиссу, горечь и сладость, боль и безопасность, зажмуривается. Кажется, если назвать каждое ощущение в теле, то они станут понятными, подконтрольными. Вот он видит тевожно-лазоревый, называет ужасом, и ужас перестает сжимать ему виски. Хищники с идеальной маскировкой, они перестают кормиться им всякий раз, когда удается подойти поближе к их обнаружению.

Чай не обжигающий, просто приятный. На вкус горьковать-травный, с тем самым особым привкусом, который оседает на задней стенке горла и забивается в ребристости на потолке нёба. Выгоняет из пищевода липкий холод, только тот все равно возвращается. Лавгуд открывает глаза, опускает на стол часть, чтобы потянуться к целому: бок Панды после бока кружки кажется прохладным, собственные ладони — неуклюже-огромными и горячими. Он легонько тянет её на колени, скорее предлагая, чем роняя жену на себя: её вас должен прижать его к дому, её запах вытравит дух отчаяния, её тепло вытравит то, с чем не справляется чай. Но заставлять её он не то что не имеет права, без подтверждения её даже думать об этом кажется преступлением. Просит:

— Посиди со мной, — потому что знает, что словами у него получается лучше, чем языком жестов. Или хуже. Иначе. Хотя бы как-то, но она поймет наверняка, примет заполошную морзянку знаков, которой он передает, что нужна она ему сейчас как воздух. Он бы справился один, выстоял, выменял устойчивость на кусок души и потом долго зализывал бы рану, становился прежним, — но с ней он может остаться целым. Бодает её лбом, как ласковый неотесанный теленок: напряжение все еще ломит виски, кажется, что давление надо как-то компенсировать, обо что угодно, достаточно вещественное, чтобы его выдержать.

Панди рассыпает перед ним варианты дальнейших действий. Простые, понятные тропинки, которые ведут. Неважно куда, подальше со стадиона. И это, наверное, единственные во всех книгах и сценариях слова, которые могли бы ему помочь. Ксено кивает, признаваясь:

— Хочу новостей. Хочу ответа Юджина. Могу рассказать все, что ты хочешь услышать.

Там, где скребся страх, теперь скребется благодарность. За то, что Пандора так хорошо знает его, что нашла нужные звуки-ключики, за то, что находится рядом и является чувством дома, за чай, за то, что этот чай символизирует, за путеводную звезду, лилию изящной ладони. За то, что остался жив. За то, что сумел помочь хоть кому-то. Но теперь выбор за ней: хочет ли она узнать из первых рук или ей страшно, и погружаться в ужасы не хочется? Он готов защитить её и позаботиться, спрятать от неведомой угрозы, он готов дать ей как можно больше информации, чтобы её решения были как можно более точными и встретить враждебный мир вместе с ней. Но делать выборы за неё совсем не готов.

Подпись автора

сирень чистая, плоть загадки, тайной играющая, прибежище странного