…а следом послышался торопливый, семенящий шаг по мелкой гальке — тихий хруст, сухое скрежетание камешков, будто кто-то рассыпал пригоршню стеклянных бусин. Шаг был лёгкий, пружинистый, юный; вкрадчивый, узнаваемый. Нотта не смутился — он сразу понял, что это Александрия, — но всё же поёжился от промозглого ветра, заползающего за воротник, и повернул голову на этот слышимый шаг-подлёт.
Скользнув взглядом по подолу её юбки — по мягким складкам ткани, по зыбкой тени у щиколоток, — он упрямо не поднимал глаз выше. После того дня в академии смотреть в лицо стало чем-то почти невыносимым. Слишком прямо. Слишком близко.
Он сделал вид, что увлечён поиском, пряча улыбку в уголках губ — будто в гальке и правда мог скрываться редкий, особенный камень. Носок ботинка лениво разгребал серую россыпь; камешки перекатывались, шуршали. А он обошёл её по касательной, по безопасной дуге — взглядом, — стараясь не задеть, не пересечься, не выдать лишнего. Пальцы машинально нащупали гладкий овальный камешек — прохладный, тяжёлый, удобный. Подходящий для игры. Реальный. Осязаемый.
— Ну давай… — выдохнул он глухо, буднично, с осевшей хрипотцой усталости, тягуче продираясь сквозь воющую тишину.
Казалось, ещё одно слово придётся выбивать из него, как маглы выбивают пыль из старого ковра — долго, с усилием. И только тогда оно вспыхнет, очистившись, заиграет гранями, зазвучит звонко; подхватит её лепет с тем же трепетом и нежностью, поддержит диалог. Поэтому он бросает камень.
Ни мыслей, ни всплесков чувств — ни в голове, ни в груди. Ровная серая гладь, мерное существование, как неподвижная вода под свинцовым небом и тихая радость созерцания: как тусклая зелень листвы врезается в холодный каменный серый, как синевато-сиреневая дымка смягчает жёсткие линии города.
И ещё — её голос. Живой, близкий. Он накатывал тёплой волной, мягко касался слуха, возвращая миру глубину, а ему — воздух.
[newDiceMulti=1d3:0:]
Отредактировано Theodore Nott (22.03.2026 02:21:42)