Кажущийся бесконечным список адресов привел их в маленькую квартирку в старой части Лондона, пахнущую пылью, воском и горьковатым зельем от кашля. Пациентом был пожилой волшебник, сломавший при лавке на стадионе ногу и три ребра. Кости срослись, поэтому его и отпустили из больницы, освободив для следующего больного койку. Магия сделала своё дело, но тело не хотело слушаться, и мужчину мучили фантомные боли и слабость.
После целого дня на ногах Амели работала уже на автопилоте. Движения — точные, выверенные за годы практики. Вопросы — лаконичные, по делу. Пальцы, легкие на прикосновение, проверяли уплотнения на кости, ощупывали мышцы. Глаза, подернутые дымкой глубокой усталости, все равно замечали малейшую гримасу на лице старика. Её усталость была физической и тяжелой, как мокрый плащ. Она оседала в костях, сковывала плечи, тупой болью пульсировала в висках. Но внутри оставался холодный, ясный стержень концентрации. И он не давал ошибиться.
— Вам повезло, мистер Фенвик, — голос целительницы звучал ровно, но без привычной мягкости — на неё просто не оставалось сил. — Кости срослись идеально, а слабость и боли — это нормально. Вот мазь, втирайте в ногу и грудную клетку утром и вечером. И это зелье — по ложке перед сном. Оно поможет мышцам расслабиться, а вам уснуть. Пожалуйста, больше отдыхайте и постарайтесь исключить любое перенапряжение в ближайшую неделю.
Пока Амели доставала из саквояжа нужные склянки, Люсинда, её тень и правая рука на этот бесконечный день, заполняла бланк заключения.
— Спасибо, мисс Хоппс, мисс Толкэлот, — кивнул старик, сжимая в руках флаконы. — Не знаю, что бы мы без вас всех делали… После того ужаса…
— Выздоравливайте, — коротко, но не без тепла ответила Амели, закрывая сумку. Потом, сделав паузу, добавила: — Мистер Фенвик, мы можем воспользоваться вашим камином? Нам нужно в Рай, Восточный Сассекс.
И можно, конечно, дойти до ближайшего магического паба или постоялого двора, но это сократит их путь и сэкономит время. А адресов и фамилий в списке для посещений оставалось ещё что-то около шести или семи — строчки перед глазами иногда двоились, да и пересчитать их не хватало сил.
Получив кивок и разрешение, Амели прошла в соседнюю комнату и первая шагнула в камин, зачерпнув перед этим из коробочки на полке порох. Выдохнула название ближайшего к нужному месту паба: «”Морская ведьма”, Рай!», и зеленое пламя поглотило её. Вытянуло из лондонской гостиной, чтобы выплюнуть в закопченный, пропахший пивом и дымом каминный зал портовой таверны.
В Раю уже сгустились серые и плотные сумерки. Воздух, влажный и солёный, с примесью запаха рыбы и водорослей, показался резким после больничной стерильности и лондонской духоты. Он бодрил, но как ушат холодной воды.
Последний адрес вёл на окраину, в район старых рыбацких коттеджей. Амели и её помощница зашагали по мощеной набережной, мимо пришвартованных лодок, поскрипывающих на вечерней волне. Тишину нарушал лишь крик чаек и далёкий шум из пабов, а фонари зажигались тусклыми островками в сгущающейся синеве.
Усталость накатывала теперь полной мерой, с каждым пройденным шагом. Ноги гудели, и Амели позволила себе на мгновение замедлить шаг, глубоко вдохнув прохладный солёный воздух. Потом её взгляд упал на Люсинду, бредущую рядом. По её лицу было трудно что-то сказать, предположить, насколько девушка устала и вообще не пожалела ли, что ввязалась в благотворительную помощь захлёбывающейся больнице.
— Люсинда, — голос Амели прозвучал тише, словно эхо издалека. — Как ты? Сильно вымоталась?
Она подозревала, каким будет ответ. Но иногда важно услышать его вслух — и для девушки, и для себя самой. Чтобы напомнить, что за белыми халатами и сумками целителей всё ещё есть живые люди, которые просто очень устали. А впереди — ещё один дом, ещё один пациент. А потом ещё один, и ещё. И только потом — долгожданное окончание этого бесконечного дня.

Вечер спустился на Рай плотным, влажным одеялом. Фонари уже горели в полную силу, выхватывая из темноты брусчатку, мокрые после недавнего дождя ступени крылец, блестящие бока пришвартованных лодок. Где-то вдалеке лениво брехала собака, и этот звук казался единственным признаком жизни в череде тихих, сонных улочек.
— Сойдет, — тихо повторила Амели, и в её голосе, лишенном обычной сдержанной бодрости, прозвучала усталая усмешка. — Целители, знаешь ли, вообще народ не жалованный. Мы лечим всех, а о нас думают в последнюю очередь.
Она замедлила шаг, пропуская Люсинду вперед на узком участке дороги, где лужа разлилась почти от стены до стены, и на мгновение прикрыла глаза. Всего на мгновение. Этого хватило, чтобы перед внутренним взором поплыли разноцветные пятна — остатки дневного света, впечатавшиеся в сетчатку.
— Выходные… — продолжила она, снова открывая глаза и вглядываясь в номера на домах. Тридцать четвертый, тридцать шестой... А им нужен сорок девятый. — Теоретически завтра я должна отдыхать после сегодняшнего обхода. Но на практике, пока больница переполнена, буду в больнице. Да и не смогу я расслабиться, зная, что все сейчас работают на износ.
Прозвучало спокойно и буднично, даже с какой-то отстраненной интонацией, словно Амели обсуждала с девушкой погоду. Не жаловалась — просто констатировала факт. Так говорят о неизбежном: о смене сезонов, о ходе времени, о том, что лифт в Мунго снова застрянет между этажами, потому что иного ему не дано.
— А ты как вообще оказалась в добровольцах? — вопрос прозвучал не сразу, после паузы, заполненной шагами по влажному камню. Амели покосилась на спутницу, отмечая про себя ее безупречную осанку, чистые перчатки, ровный почерк, который она успела оценить за день. — Не каждый решится на такой шаг.
В голосе целительницы не было осуждения — только искреннее, чуть сонное любопытство. В темноте, под тихий плеск волн о сваи, профессиональная дистанция истаяла сама собой, оставив двух уставших женщин, которые просто шли по ночному городу к очередной двери.
— Сорок девятый, — Амели остановилась у невысокого каменного заборчика, за которым угадывался силуэт старого и покосившегося от времени двухэтажного дома с мансардой. В одном из верхних окон горел тусклый свет, но в целом здание производило впечатление запустения и заброшенности.
И Амели на мгновение замерла, прислушиваясь к себе — хватит ли сил еще на один осмотр, еще на один разговор, еще на одну порцию чужой боли, упакованной в вежливые слова и скупые благодарности.
Хватит. Должно хватить.

Рассказ Люсинды повис в воздухе, и Амели почувствовала, как усталость отступила перед чем-то другим — перед необходимостью ответить. Не формально, не профессионально, а по-настоящему.
Она слушала молча, не перебивая. Позволяла словам оседать в тишине ночного Райя, смешиваться с запахом соли и мокрого камня. Глаза девушки горели тем особенным огнем, который Амели слишком хорошо знала — она видела его в зеркале много лет назад.
— Знаешь, — начала она тихо, когда Люсинда замолчала, и в её голосе не было ни капли снисходительности или поучения, только ровная, усталая теплота, — а ведь мир всегда был хрупким. Всегда. Мы просто позволяем себе забыть об этом, потому что иначе жить невозможно. Иначе каждый вздох будет страхом, а каждое утро — ожиданием беды.
Она перевела взгляд на темное окно сорок девятого дома, но видела не его.
— Мне было пять, когда погибли родители. Автомобильная авария. Маггловская, простая, дурацкая случайность на дороге. Ни тёмной магии, ни проклятия, ни войны. Просто мгновение — и мир перевернулся. А потом я почти сутки сидела в больнице, — голос дрогнул, совсем чуть-чуть, — и смотрела на крашеные стены. И примеряла на себя слово «сирота». Примеряла, как платье, которое оказалось на несколько размеров больше. Оно висело, пустое и холодное. И я никак не могла в него вырасти.
Амели помолчала, позволяя этой картинке повиснуть между ними.
— А потом пришла бабушка. Забрала меня к себе, в деревушку, где пахло рыбой и водорослями, как здесь. Где не было ничего, кроме чаек и старых рыбаков. И жизнь продолжилась. Потому что она всегда продолжается, даже когда кажется, что не должна.
Она повернулась к Люсинде, и в её глазах, подернутых усталостью, мелькнуло что-то живое, настоящее.
— Твои мечты о квиддиче, ветре в лицо и биении сердца, когда летишь за квоффлом — это не глупость, Люсинда. И не безрассудство. Это жизнь. Самая настоящая. И тот факт, что ты это понимаешь — это и есть то, что не даст тебе превратиться в холодную маску.
Она мягко коснулась плеча девушки — жест, который позволяла себе редко, только когда слова были важнее дистанции.
— Спасибо, что поделилась. Я знаю, как трудно такое говорить. Особенно тем, кто… ну, кто не семья и не близкий друг.
Она шагнула к калитке, но замерла на мгновение.
— И насчёт отдыха — ты права. Но пока я могу стоять, я буду стоять. Потому что если я упаду, кому-то другому станет тяжелее. А это я уже не могу контролировать, а я, — она устало усмехнулась, — я вообще контроль люблю. Пойдём. Последний.
Калитка заскрипела, пропуская их на заросший, неухоженный участок. Трава под ногами была мокрой и высокой, цеплялась за подол мантии. Крыльцо покосилось, краска на перилах облупилась, обнажая серое, изъеденное временем дерево.
Амели постучала, и ответом ей сперва была тишина. Потом шаги — медленные, тяжелые, словно человек через силу тащил себя к двери.
Щеколда лязгнула, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть визитеров. В проёме стояла девушка. Высокая, почти одного роста с Амели, но худая до прозрачности — острые ключицы выглядывали из-под выцветшей кофты, пальцы, сжимающие край двери, казались слишком длинными, слишком тонкими. Бледная. Не той здоровой бледностью, что бывает у северных народов, а болезненной, сероватой, под которой угадывалась глубокая, изнурительная усталость.
Глаза, обведённые тёмными кругами, смотрели настороженно. Тени под ними были не просто следами бессонной ночи — они казались въевшимися, постоянными. Сами глаза — тёмные, почти чёрные в тусклом свете прихожей — смотрели цепко и холодно. В них не было ни испуга, ни надежды, ни ожидания помощи. Только усталое, отстранённое наблюдение.
— Кто вы? — Голос соответствовал взгляду: низкий, без интонаций, словно девушка экономила силы даже на приветствие.
— Амели Хоппс, целитель из больницы Святого Мунго. Это моя помощница, Люсинда Толкэлот. Мы по вызову. Мистер… — Амели сверилась с бланком, — Грегори Торн? Ваш родственник?
Девушка моргнула — единственное живое движение за всё время разговора.
— Отец, — коротко ответила она. — Проходите. Наверх.
Она отступила вглубь, распахивая дверь шире, и Амели первая переступила порог. В нос ударил запах сырости, плесени и застоявшегося воздуха. В прихожей было темно — единственная тусклая лампочка под потолком едва освещала пространство, оставляя углы в густой тени. Обои местами отклеились и свисали лохмотьями, половицы под ногами скрипели и прогибались. На вешалке — пара старых плащей и мантий, на полу — стоптанная обувь.
Девушка уже поднималась по лестнице, не оборачиваясь, не проверяя, идут ли они за ней. Её спина была прямой до неестественности, словно только усилием воли она удерживала себя от того, чтобы согнуться под невидимой тяжестью.
Амели переглянулась с Люсиндой и шагнула следом. Лестница вела во тьму, и только слабый свет из единственного окна на площадке второго этажа обозначал путь.

Лестница скрипела под ногами, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Амели поднималась медленно, цепляясь взглядом за тусклый свет на площадке, но краем глаза отмечала каждую деталь этого дома. Осыпавшаяся штукатурка, тёмные разводы на стенах там, где протекла крыша, запах — тяжёлый, сладковатый, с примесью чего-то гнилостного, что не могли перебить даже травы.
Она видела такие дома раньше. В детстве, в Сент-Моус, были семьи, которые жили точно так же — в запустении, в медленном угасании, когда сил хватает только на то, чтобы дышать. Бабушка иногда брала её с собой, когда носила еду старикам, которые уже не могли встать. И Амели запомнила этот запах навсегда — запах одиночества.
Наверху хозяйка остановилась, повернула налево и, не проронив ни слова, исчезла в проёме двери. Амели шагнула следом, чувствуя, как Люсинда замешкалась позади, в коридоре — там что-то происходило, какой-то шёпот, но сил обернуться уже не было. Сначала пациент. Потом всё остальное.
Комната, в которую она вошла, оказалась чуть больше и чуть обжитей, чем остальной дом. Тяжёлый балдахин над кроватью, тёмное дерево, массивные стулья с высокими спинками — когда-то это была добротная, даже богатая обстановка. Теперь ткань выцвела, на бархате виднелись протёртости до основы, а на прикроватном столике громоздились пустые склянки с тёмным осадком внутри.
На кровати лежал мужчина.
Амели подошла ближе и на мгновение замерла. Он был похож на ту девушку — та же неестественная бледность, те же тёмные круги, та же худоба, но его болезненность казалась иной, более глубокой, словно она шла изнутри, разъедая его медленно и неумолимо. Глаза, тёмные и впалые, смотрели на неё с каким-то странным, почти сонным любопытством.
— Мисс Хоппс, целитель из Мунго, — представилась она, ставя саквояж на стул у кровати. Голос прозвучал ровно, профессионально, хотя внутри всё сжималось от усталости и той щемящей жалости, которую она всегда испытывала к таким пациентам. К тем, кого болезнь застала врасплох и у кого не было сил бороться. — Я пришла осмотреть вас. Как вы себя чувствуете?
Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на неё — долго, внимательно, словно видел что-то за её лицом, за маской профессионального спокойствия. А потом его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.
— Вы, наверное, устали, — сказал он тихо, и голос его звучал странно — не больной, не слабый, а какой-то… проникающий. Обволакивающий. — Очень сильно устали. Разве нет?
И эти слова, простые и будничные, вдруг возымели странный эффект. Словно кто-то снял невидимый зажим, который держал Амели прямо всё это время. Словно рухнула стена, за которой она прятала свою слабость.
Она устала.
Так сильно. Так невозможно сильно. Так, что ноги подкосились бы, если бы она не облокотилась о спинку стула. Так, что в глазах защипало от желания закрыть их и не открывать никогда. Так, что весь этот день — все эти дома, все эти лица, вся эта боль — навалились на плечи неподъёмной тяжестью, и дышать стало трудно.
Амели моргнула, прогоняя наваждение. Крепче сжала пальцами спинку стула, чтобы не покачнуться.
— Я… — начала она, и голос предательски дрогнул. — Да. Да, устала. Но это не важно. Давайте посмотрим вас.
Она потянулась к саквояжу, и пальцы её дрожали. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но дрожали.

В ту самую секунду, когда сознание Люсинды распахнулось навстречу её воле, Агата ощутила это — мягкий, беззвучный хлопок, с которым исчезают последние границы между «я» и «не-я». Она стояла в коридоре, маленькая, бледная, с руками, сложенными на груди, и чувствовала, как чужое сознание втекает в неё, как тёплая вода в раскрытую ладонь. Это было просто. До отвращения просто.
Триста лет — не шутка. Триста лет она училась не просто брать, а забирать. Не просто входить, а становиться той самой темнотой, в которую так легко и сладко падать. Она помнила свои первые попытки — неуклюжие, грубые, когда она вскрывала сознание жертвы, словно консервную банку, оставляя за собой рваные края и кровоточащие воспоминания. Теперь всё иначе. Теперь она не ломает — она растворяется. Касается чужих мыслей не лезвием, а водой. Просачивается сквозь защиту не ударом, а дыханием. Люди сами открывают ей двери, потому что впустить её — это перестать быть. Перестать чувствовать, бояться, выбирать. Перестать страдать.
Люсинда оказалась податливой. Агата почувствовала это с первого мгновения, когда та только переступила порог дома. В её сознании пахло лавандой и страхом, чистотой и усталостью. Там был целый хор голосов — требовательных, тревожных, уставших от собственной правильности. И Агата не стала вскрывать эту сложную конструкцию, она просто подпела. Самую чуточку. Самую малость. Показала, как легко было бы отпустить все эти голоса, как тихо становится, когда они замолкают.
И сейчас, глядя на девушку в коридоре — на её расслабленные плечи, на её пустые глаза, на странную, неживую улыбку, зеркально отражающую её собственную, — Агата чувствовала удовлетворение. Не хищное и не жадное, а спокойное, как гладь пруда, в котором отражается небо. Она могла бы вести её дальше, глубже, могла бы сделать из неё куклу, марионетку, сосуд, но спешить не стоило. Вкусные вещи требуют времени.
— Хорошая девочка, — прошептала Агата, и голос её прозвучал мягко, почти ласково, как у старшей сестры, у которой нет никаких причин быть жестокой. — Идём.
Она взяла Люсинду за руку — ту, что всё ещё сжимала палочку, — и пальцы девушки разжались сами собой. Палочка глухо стукнулась об пол, и Агата подобрала её одним лёгким, почти небрежным движением. Бесполезный инструмент в её руках, но зачем разбрасываться чужими вещами?
— Тебе не нужно ничего бояться, — продолжала она, уводя Люсинду по коридору, мимо приоткрытой двери, где осталась Амели, туда, где дом темнел и сужался, как пищевод. — Ты тоже так устала. И ты так долго старалась была сильной. Разве не приятно хоть ненадолго перестать быть собой?
Слова стекали в чужое сознание, как сироп — медленно, сладко, неизбежно. Агата не приказывала, но предлагала. Она создавала пространство, в котором отказ был не просто невозможен — он был немыслим. Любое сопротивление казалось бы сейчас Люсинде таким же бессмысленным, как борьба с приливом или с наступающей ночью.
Они вошли в комнату без окон — Агата открыла дверь, которую никто из непосвящённых не заметил бы в стене, — и там было темно. Только слабый, синеватый свет откуда-то сверху, и старое кресло с высокой спинкой, и столик рядом, на котором стояла колба с мутной жидкостью и тонкая трубка, уходящая в капельницу.
— Садись, — сказала Агата, и девушка послушно села.
Агата склонилась над ней — маленькая девочка с лицом куклы и глазами, в которых плескалась вечность. Она взяла руку Люсинды, нашла вену на сгибе локтя — тонкая, голубая нить под бледной кожей — и ввела иглу. Девушка даже не вздрогнула. Её сознание плавало где-то далеко, в тёплой, липкой неге, и короткий укол боли не достиг его.
— Вот так, — прошептала Агата, поправляя трубку, по которой медленно, капля за каплей, начинала течь чужая кровь. — Хорошая, славная девочка. Отдыхай.
Она отступила на шаг, любуясь своей работой. Люсинда сидела в кресле прямая, но расслабленная, как спящая. Но Агата знала, что она не спит, скорее находится где-то между — там, где Агата её оставила. Где не было мыслей, страха, воспоминаний о стадионе, о крови, о том, как она могла умереть, а могла и не умереть, и она до сих пор не знала, что хуже.
Взяв со столика чистую колбу, девочка поднесла её к трубке, проверила, как идёт кровь. Медленно, но верно. И этого в конечном итоге хватит, чтобы накормить всех, кто сегодня был голоден.
— Спи, — сказала она, и в голосе её не было ни жестокости, ни торжества. Только тихая, древняя уверенность существа, для которого чужая жизнь — всего лишь страница в книге, которую она перелистывает, даже не глядя.
Потом она обернулась. За дверью, в большой комнате с балдахином, оставалась ещё одна. Та, что пришла сюда лечить. Та, что устала так же сильно, но почему-то попыталась сопротивляться. Агата прислушалась к тишине дома, к неровному дыханию, к сердцебиению, которое становилось всё медленнее и слабее, и улыбнулась. Не сейчас. Сначала эта. Потом — та.
— Поиграем ещё, — прошептала она в пустоту и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Очнулась Люсинда не сразу. Сначала пришла боль — тупая и ноющая в сгибе локтя. Потом — тяжесть в голове, как после долгого сна, из которого вырвали на середине. Потом — страх. Липкий, холодный, совершенно ясный.
Вокруг была темнота. Не та, в которой можно различить очертания предметов, а густая, плотная, почти осязаемая. И только слабый свет из-под пыльного абажура слегка рассеивал этот мрак, подчеркивающий и впитывающий тихое, мерное постукивание. Кап. Кап. Кап.
Тело слушалось плохо. Руки — вот они, лежат на подлокотниках, свободные, не связанные. Но поднять их, сжать в кулак, ударить — нет сил. И палочки нет. Там, где она всегда висела у пояса, теперь пусто.
В комнате никого не было. Только кресло, столик, колба, наполняющаяся чем-то тёплым и алым, и едва различимая закрытая дверь.

Тишина в коридоре была плотной, как застоявшаяся вода. Агата прошла по скрипучим половицам медленно, не скрывая шагов — в этом доме ей не нужно было прятаться. Здесь всё было её: каждая трещина в штукатурке, каждая пылинка в воздухе, каждый вздох, запертый за тонкими стенами.
Она остановилась перед дверью, которую оставляла приоткрытой, и чуть нахмурилась. Потянула за ручку, но та ожидаемо не поддалась.
Стулом она её, что ли, подперла? Забавно. Почти трогательно. Как если бы мышь попыталась загородиться от кота соломинкой. Агата склонила голову к плечу, разглядывая дверь так, словно могла видеть за ней эту хрупкую, отчаянную конструкцию, и на губах её заиграла лёгкая, почти нежная улыбка.
— Ты проснулась, — сказала она в щель между дверью и косяком. Негромко, певуче, словно боялась спугнуть. — Это хорошо. Я волновалась, что ты слишком ослабла.
Пауза и тишина.
— Ты, наверное, напугана, — продолжала Агата, и голос её звучал мягко, понимающе, почти по-человечески. — Это нормально. Все пугаются, когда просыпаются в незнакомом месте. Но ты не бойся, Люсинда, твоей жизни здесь ничего не угрожает.
Девочка провела кончиками пальцев по старой, рассохшейся древесине двери, словно гладила живое существо. И замолчала, прислушиваясь. За дверью было тихо, ни одного звука не различить.
— Открой, пожалуйста, дверь, Люсинда, — попросила она мягко и вкрадчиво, как просит старшая сестра младшую, когда та спряталась в чулане от грозы. — Нам нужно поговорить. Ты же не хочешь, чтобы я входила без приглашения? Это было бы… невежливо.
Возникла пауза, в которой слова медленно тонули в окружающей темноте. Помедлив, Агата почти шёпотом добавила:
— Это будет всего лишь разговор. Правда.