При виде гуманитарной помощи, которую её родители подготовили и собрали на барной стойке "Галлогласа" для Мунго, Доркас даже присвистнула. Её мать, увлёкшаяся на пенсии садоводством, казалось, вынесла почти весь урожай этого года и его производные с предыдущего, наполнив ими пару фирменных ящиков "Галлогласа", в которых поставщики доставляли свой товар. Чего там только не было! Баночки со звёздочками бадьяна и замороженными нарезанными стеблями ложечницы; несколько бутылей с настойкой полыни и валерианы; перевязанные джутом как свежие, так и высушенные связки с крапивой, мятой и рутой, клубнеподобные корни асфоделя и что-то ещё, что Доркас даже не могла опознать — для варки целебных зелий — запахи трав смешивались, образуя пряное терпкое облако, резонирующие с обычным барным ароматом — превращаясь в подобие лекарства. В соседних с ними ящиках переливалось множество разноцветных склянок, зелёных, коричневых, прозрачных, которые отец обещал выделить — для разлива — в таком масштабе, что он словно тоже обносил, но уже свой бар. Если где, помимо аптеки и бара Джона, и можно было рассчитывать на неограниченное количество какой-либо тары, так это в баре её отца, "Галлогласе".
— Это что, уменьшенные бутылки из-под... всего? — Доркас покрутила в руках одну из пустых чистых склянок, напоминающую пинтовую бутылку, уменьшенную до аптекарского флакона. А возле неё — бутылки как будто из-под виски и шампанского.
— Вывеску видала, девочка? Это бар, а не аптека, чтобы держать тут жидкости в унциях, джиггерах и джиллах, так что извольте. Уменьшенные, зато настолько проспиртованные, что стерилизовать не надо, — со знанием дела ответил отец. И Доркас кивнула: и в чём он не прав? — Это всё? Через час мне надо открываться, так что давай, девочка. А то это место со времён чемпионата не просыхает больше обычного. Как говорится, одна нога здесь, а другая должна делать дела.
Погрузив ящики в свою аврорскую сумку с незримым расширением, одолженную специально для такой миссии, прямо к корням мандрагоры, стеблям моли, листьям китайской жующей капусты и каким-то цветам из оранжереи Долиша, Доркас попрощалась с отцом и аппарировала неподалёку от Мунго. При обычных обстоятельствах она аппарировала бы прямиком к нему, но развернувшаяся вокруг госпиталя деятельность не давала и шанса к нему приблизиться иначе, чем на своих двоих и не раньше, чем после проверки.
Покрытие маскирующих и магглоотводящих чар у прячущейся в центре Лондона магической больницы пришлось увеличить в несколько раз под видом аварии, чтобы скрыть от магглов ежедневное непрекращающееся столпотворение. Несмотря на довольно ранний час, возле здания, которое магглы знали как заброшенный универмаг "Пёрдж энд Даус Лимитед", а волшебники — как единственный госпиталь Магбритании, уже наметилась неожиданная толпа. За порядком следили хит-визарды, суетились привет-ведьмы и ведьмаки, даже мелькали колодмедики, посетители, навещающие кого-то из пострадавших, или волонтёры, что хотели предложить помощь. В стороне один из них нарезал простыни на бинты секущим заклинанием и складывал в стопочку на камеру. Сновали репортёры с колдоаппаратами, рассчитывающие заполучить эксклюзивный материал и колдо о деятельности Мунго в контексте трагедии, постигшей зрителей на Чемпионате мира по квиддичу, и пробраться внутрь, минуя стражей правопорядка. Но пока что их объективы фиксировали только полотна простыней, которые неравнодушные магбританцы пожертвовали на бинты для раненных, в кои-то веки делая для журналистов невозможным выставить это в своих статьях как чьё-то грязное бельё без риска нарваться на всеобщее осуждение из-за национальной катастрофы.
Доркас не было на чемпионате. В тот день все хотели заполучить дежурство на стадионе, она тоже хотела — в финал же вышла Ирландия! и как уважающая себя ирландка она обязана была там быть! чтобы понаблюдать хотя бы краешком глаза — и они почти всем составом тянули жребий, чтобы выбор был честный. Так ей досталась смена в Аврорате, а не среди трибун — и вместе с этим череда бессчётных и бессмысленных "а если бы...", то и дело всплывающих при виде прикованных к койке пациентов, их заплаканных родственников и измождённых целителей, которые иногда попадали на кадрах в СМИ. Будь она там, сложилось бы хоть что-то иначе? У этого вопроса не будет ответа, но Доркас просто не могла не задавать его, оказавшись посреди суматохи, что пестрела теми же лицами. Обстановка давила и парализовывала, напоминая о причинах, почему им всех понадобилось быть сейчас здесь. Но Доркас приказала себе держаться. Эмоции в их деле контрпродуктивны, любой аврор так скажет. И хотя она была не при исполнении и вообще посреди законного выходного дня, она предпочла настроить себя на рабочий лад, чтобы сохранить разум предельно ясным и сосредоточенным. За годы службы она стала свидетелем такого количества потерь, горя и разрушений, что волей-неволей научилась профессионально абстрагироваться. Это не значило, что она не могла разделять общую боль или утешать, превратившись в циника, но, отстранившись, она была гораздо эффективнее, пока делала что-то посильное и полезное, а не просто жалела кого-то или себя.
Доркас поспешила было протиснуться сквозь толчею к кордону, где приметила знакомую фигуру одного из хит-визардов, стоящего на посту охраны у оцеплённой территории больницы, но её окликнули.
- Подпись автора
