По коридору Минерва шла так тихо, как позволяли её туфли на невысоком устойчивом каблуке — шаги звучали приглушённо, почти робко, словно она не имела права нарушать эту хрупкую утреннюю тишину.
В больнице пахло зельями и тем особенным, стерильным холодом, который всегда сопутствует местам исцеления. Но Минерва знала: никакие зелья не вытратят из памяти то, что поселилось там прошедшей ночью.
Остановившись перед дверью в одну из палат, Минерва поняла, что пальцы мелко подрагивают — непозволительная, немыслимая слабость для женщины, которая всю жизнь училась держать себя в руках. Она сжала их в кулак, спрятала в складках юбки, но дрожь никуда не делась — просто переместилась глубже, под кожу, туда, где по-прежнему пульсировало пережитое.
Зелёная вспышка. Всегда эта вспышка. Стоило закрыть глаза, и она возникала снова — ослепительная, нечестивая, на мгновение затмившая звёзды. А следом — крик. Нечеловеческий, разрывающий тишину, разрывающий её изнутри, хотя Минерва даже не была той, кого пытали.
Она знала, что такое читать сводки. Знала, что такое слышать об очередном нападении, о чьей-то гибели, о сломанных судьбах. Несколько лет работы в Министерстве и последние мучительно медленные годы страха за близких — казалось, она уже всё это проходила, всему научилась, ко всему подготовилась.
Но нет.
Ни одна газетная строка, ни одно сухое донесение не способны передать этот звук. Этот свет. Эту бессмысленность, с которой жизнь уходит из тела — просто потому, что кто-то взмахнул палочкой и произнёс два слова.
Винонна. Девочка, которую она едва знала, но которая была чьей-то дочерью, чьей-то сестрой и чьей-то надеждой. Всё, что от неё осталось, — это холодное тело. И родители, которым предстоит узнать, что они пережили своё дитя.
Минерва прикрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. В висках стучало — то ли от выпитых зелий, то ли от бессонной ночи, то ли от того, что разум отказывался переваривать случившееся.
Она ведь думала, что готова. Что, соглашаясь на просьбу Дамблдора, понимала все риски. Что взрослая женщина, опытная ведьма, бывший работник Министерства — она справится, сможет, защитит.
Кого она защитила?
Винонна мертва. Курт… если то, что от него осталось, можно назвать жизнью — это хуже смерти. А она сама и Лили отделались лёгким испугом только потому, что Дамблдор появился ровно в тот момент, когда всё уже было кончено.
«Мы недооценили врага», — сказал он.
Нет, Альбус. Это ты недооценил. Ты и твои великие стратегии. А расплачиваются всегда другие.
Горечь поднялась к горлу, и Минерва с усилием сглотнула. Она не имела права сейчас думать об этом. Не здесь. Не перед тем, как войти.
Лили Поттер была там. Лили, которую она когда-то учила, которая доверилась ей, пошла за ней в эту проклятую ночь. Лили, которая видела то же, что и Минерва, — зелёный свет, мёртвое тело, сломленного мальчика. Лили, которая, возможно, сейчас лежит в этой палате и пытается справиться с тем, с чем справиться невозможно.
Минерва выпрямилась, одёрнула рукав блузки — жест, доведённый до автоматизма за годы преподавания. Провела ладонями по лицу, стирая с него всё лишнее, всё слишком человеческое, всё то, что не должна видеть ученица.
И постучала — тихо, почти неслышно, и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы увидеть, не спит ли та, к кому она пришла.
Лили не спала. Сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и смотрела куда-то в одну точку — тот самый взгляд, который Минерва слишком хорошо знала по собственному отражению этим утром.
Минерва замерла на пороге, чувствуя вдруг всю неуместность своего визита. Что она скажет? Чем поможет? Какие слова вообще подходят для таких разговоров?
— Лили, — позвала она тихо. Имя прозвучало непривычно — без фамилии, без формальностей, просто имя девочки, которая больше не была девочкой. Тем более теперь. — Можно войти?
Она выдержала паузу, собирая остатки той самой пресловутой профессорской невозмутимости, которая предательски рассыпалась в прах.
— Если хочешь поговорить... Я здесь.