Десятого апреля тысяча девятьсот шестидесятого года Родольфус Лестрейндж стоит перед Кабаньей головой и смотрит на дверь так, будто она лично нанесла ему оскорбление.
Вообще, если быть честными, за его неполные тринадцать с половиной лет жизнь уже успевает трижды показать себя дешёвой фокусницей. Не великой трагедией, нет. До трагедий он ещё дорастёт. Пока что - именно разочарованиями. Мелкими. Ядовитыми. Такими, которые особенно бесят, потому что не убивают, а просто портят настроение.
Первое случается на первом курсе, когда выясняется, что Хогвартс, величайшая школа чародейства и волшебства, вместо того чтобы немедленно вручить ему силу, власть и хотя бы одно приличное проклятие, заставляет поднимать в воздух перья. Перья. Как будто он какой-нибудь домашний эльф на подработке у собственной тётки. Потом ещё вилку в ложку превращать. Вилку. В ложку. И все вокруг делают такие серьёзные лица, словно это вершина магического искусства, ради которой стоило одиннадцать лет носить фамилию Лестрейндж.
Второе настигает его на втором курсе, когда новенький Нимбус оказывается вовсе не тем крылатым чудом, о котором пыхтят в рекламе. От кольца к кольцу он летит не за четырнадцать секунд. Даже близко нет. Ну хорошо, чуть быстрее старой модели. На полшишки, как выразился бы кто-нибудь менее благородный. А Родольфус благородный. Поэтому он просто думает об этом с недовольным лицом.
Третье разочарование стоит прямо перед ним - с покосившейся вывеской и дверью, за которой, как он совершенно справедливо считает, хранится его законное право на один стакан огневиски. Может, семь. Для торжества над идиотскими правилами.
Потому что это уже не просто вопрос выпивки. Это вопрос принципа.
Поколения Лестрейнджей - ну хорошо, если без лишнего пафоса, то отец и дед - пили здесь со своими сокурсниками. И мир от этого почему-то не рухнул. Гоблины не вышли из банков с плакатами, статут не треснул, небеса не разверзлись. А теперь Министерство решает, что тринадцатилетнему Лестрейнджу нельзя войти в паб и заказать себе стакан как нормальному человеку? Министерство, видите ли, лучше знает, что ему можно, а что нельзя. Очень мило с их стороны. Очень трогательно. Почти по-семейному.
Катись оно гиппогрифу в жопу.
- Уже выбрал, что возьмёшь? - спрашивает Мундунгуса, оборачиваясь через плечо.
Он на курс старше и выглядит так, будто уже родился с запахом табака на мантии, а держится с тем самодовольством, которое бывает у мальчишек, сумевших пару раз обмануть взрослых и ещё не попавшихся достаточно громко.
- Я бутылку Блишена с корицей, - сообщает Родольфус так, словно делает объявление о коронации.
Щурится. Блишен с корицей он уже пробовал дома. Совсем чуть-чуть, буквально на два глотка, из бутылки, которую оставили на столе. Напиток оказывается на удивление приличным: не сладкая девичья ерунда, не аптечная мерзость, а штука с характером. Обжигает. Оставляет после себя тепло и желание сделать ещё один глоток - просто чтобы проверить, не показалось ли.
Не показалось.