Последний экзамен был сдан, и Хогсмид, переполненный студентами, гудел от радостного, ничем не скованного возбуждения. Воздух, уже без привычной примеси волшебного напряжения перед испытаниями, казался легким и сладким, как запах свежеиспеченных пирожков из «Трех метел». Выйдя из толпы на главную улицу, парень ощутил странную, почти физическую легкость — словно с его плеч сняли невидимый, но очень тяжелый груз учебников, заклинаний и обязательств. Он глубоко вдохнул, и в груди расправилось широкое, свободное пространство. Впереди — два целых месяца, где не будет ни формул трансфигурации, ни бесконечных конспектов по истории магии, ни строгого взгляда профессора Макгонагалл.

Школьная мантия Джеймса была небрежно расстегнута, галстук Гриффиндора ослаблен и съехал набок, а волосы, как обычно, представляли собой художественный беспорядок, который он то и дело взъерошивал еще сильнее — теперь уже просто от избытка чувств. Внутри него все пело. Он прислонился к стене, наблюдая за разлившимся по деревне праздником.

— Вы только гляньте на это, — Джеймс широко улыбнулся, оборачиваясь к своим друзьям. — Мир снова принадлежит нам!

Хогсмид был переполнен. Толпы школьников, сбросивших с себя груз ответственности, напоминали вырвавшихся из клеток пикси. Возле «Трех метел» стоял невообразимый шум: старшекурсники, оккупировавшие террасу и все пространство внутри, то и дело поднимали вверх тяжелые кружки. Пена сливочного пива оставалась на их лицах «усами», а взрывы смеха то и дело заглушали звон посуды. Мадам Розмерта едва успевала наполнять бокалы, и казалось, что запасы напитка в деревне тают на глазах.

Те, кому не хватило места за столами, не расстраивались. Прямо на сочной зеленой траве, едва скрытой за живыми изгородями, расцветали алые, синие и желтые пятна — студенты расстилали свои школьные пледы, мантии, а кто-то и просто валялся на земле. Пикники устраивались спонтанно: кто-то притащил из замка корзинку с сэндвичами, но большинство просто атаковали «Сладкое королевство». Очередь в лавку сладостей тянулась до самой дороги. Младшекурсники с восторгом выбегали оттуда, сжимая в руках пакеты, полные лакричных палочек, разноцветных драже «Берти Боттс» и шоколадных лягушек. Воздух вокруг магазина был липким и сладким, а на лицах школьников сияли те же выражения абсолютного счастья, что и у Джеймса.

Джеймс почувствовал, как его собственная легкость сливается с этой общей атмосферой. Никакой спешки, никакого плана. Солнце грело щеки, ветер играл с волосами. Он видел знакомые лица — некоторые с сияющими улыбками, некоторые просто расслабленные, с закрытыми глазами на солнце. У него не было желания бежать или что-то организовывать. Было желание просто быть здесь, в этом моменте, где время растянулось и стало мягким, как теплый мед. Его мысли, обычно быстрые и цепкие, теперь плавно рассеивались, переходя от наблюдения за друзьями к простому ощущению тепла на коже, к звукам смеха и дальнему запаху жареной тыквы из кафе.

В этой свободе было что-то щедрое и всеобщее. Она касалась не только его, но и каждого в Хогсмиде сегодня. Школьники, выпущенные на волю после долгого заключения в учебных стенах, наслаждались простым правом просто существовать без цели. И Джеймс, стоявший и наблюдавший эту живую, дышащую картину, чувствовал себя частью этого большого, счастливого организма. Все страхи и усилия последних недель растворились, оставив лишь чистую, ясную радость настоящего — и широкое, открытое будущее летних каникул. А затем он заметил знакомую рыжую копну волос...