Последний экзамен был сдан, и Хогсмид, переполненный студентами, гудел от радостного, ничем не скованного возбуждения. Воздух, уже без привычной примеси волшебного напряжения перед испытаниями, казался легким и сладким, как запах свежеиспеченных пирожков из «Трех метел». Выйдя из толпы на главную улицу, парень ощутил странную, почти физическую легкость — словно с его плеч сняли невидимый, но очень тяжелый груз учебников, заклинаний и обязательств. Он глубоко вдохнул, и в груди расправилось широкое, свободное пространство. Впереди — два целых месяца, где не будет ни формул трансфигурации, ни бесконечных конспектов по истории магии, ни строгого взгляда профессора Макгонагалл.

Школьная мантия Джеймса была небрежно расстегнута, галстук Гриффиндора ослаблен и съехал набок, а волосы, как обычно, представляли собой художественный беспорядок, который он то и дело взъерошивал еще сильнее — теперь уже просто от избытка чувств. Внутри него все пело. Он прислонился к стене, наблюдая за разлившимся по деревне праздником.

— Вы только гляньте на это, — Джеймс широко улыбнулся, оборачиваясь к своим друзьям. — Мир снова принадлежит нам!

Хогсмид был переполнен. Толпы школьников, сбросивших с себя груз ответственности, напоминали вырвавшихся из клеток пикси. Возле «Трех метел» стоял невообразимый шум: старшекурсники, оккупировавшие террасу и все пространство внутри, то и дело поднимали вверх тяжелые кружки. Пена сливочного пива оставалась на их лицах «усами», а взрывы смеха то и дело заглушали звон посуды. Мадам Розмерта едва успевала наполнять бокалы, и казалось, что запасы напитка в деревне тают на глазах.

Те, кому не хватило места за столами, не расстраивались. Прямо на сочной зеленой траве, едва скрытой за живыми изгородями, расцветали алые, синие и желтые пятна — студенты расстилали свои школьные пледы, мантии, а кто-то и просто валялся на земле. Пикники устраивались спонтанно: кто-то притащил из замка корзинку с сэндвичами, но большинство просто атаковали «Сладкое королевство». Очередь в лавку сладостей тянулась до самой дороги. Младшекурсники с восторгом выбегали оттуда, сжимая в руках пакеты, полные лакричных палочек, разноцветных драже «Берти Боттс» и шоколадных лягушек. Воздух вокруг магазина был липким и сладким, а на лицах школьников сияли те же выражения абсолютного счастья, что и у Джеймса.

Джеймс почувствовал, как его собственная легкость сливается с этой общей атмосферой. Никакой спешки, никакого плана. Солнце грело щеки, ветер играл с волосами. Он видел знакомые лица — некоторые с сияющими улыбками, некоторые просто расслабленные, с закрытыми глазами на солнце. У него не было желания бежать или что-то организовывать. Было желание просто быть здесь, в этом моменте, где время растянулось и стало мягким, как теплый мед. Его мысли, обычно быстрые и цепкие, теперь плавно рассеивались, переходя от наблюдения за друзьями к простому ощущению тепла на коже, к звукам смеха и дальнему запаху жареной тыквы из кафе.

В этой свободе было что-то щедрое и всеобщее. Она касалась не только его, но и каждого в Хогсмиде сегодня. Школьники, выпущенные на волю после долгого заключения в учебных стенах, наслаждались простым правом просто существовать без цели. И Джеймс, стоявший и наблюдавший эту живую, дышащую картину, чувствовал себя частью этого большого, счастливого организма. Все страхи и усилия последних недель растворились, оставив лишь чистую, ясную радость настоящего — и широкое, открытое будущее летних каникул. А затем он заметил знакомую рыжую копну волос...

Джеймс так засмотрелся на Лили, что совсем выпал из разговора. Он машинально улыбался, кивал в такт общему веселью, но не слышал ни слова из того, что говорили друзья. Он и раньше замечал за собой, что всё чаще ловит себя на мысли: вот она идёт по коридору, вот сидит в Большом зале, вот смеётся с подругами у озера. Совсем недавно, за обедом, он поймал себя на том, что уже несколько минут не притрагивается к еде, а просто наблюдает, как Лили что‑то объясняет Марлин, оживлённо жестикулируя, как откидывает прядь волос за плечо, как на её щеках появляется лёгкий румянец, когда Мэри говорит что‑то особенно смешное. Тогда он резко опомнился, схватил вилку и принялся энергично наматывать на неё спагетти, будто это могло скрыть его рассеянность. Сириус тогда бросил на него странный взгляд и что‑то шепнул Питеру, отчего тот прыснул со смеху. Джеймс сделал вид, что ничего не заметил, но внутри всё сжалось от неловкости.

Сейчас ситуация повторилась. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что пропустил кульминацию чьей‑то шутки — очнулся только тогда, когда громовой хохот друзей заставил дрожать стол, а кружка Сириуса чуть не опрокинулась от удара кулака Ремуса. Джеймс вздрогнул, моргнул и огляделся, пытаясь понять, что произошло. Но Лили уже не было видно — она скрылась за поворотом, ведущим к окраине деревни, туда, где шум становился тише, а тени от деревьев — длиннее.

Внутри что‑то сжалось — острое, почти болезненное желание догнать её, заговорить, просто побыть рядом. Почему то в это мгновение ему было чертовски важно узнать как у неё дела. Он вдруг отчётливо осознал, что в этой всеобщей радости, в этом празднике свободы ему важно разделить его именно с ней. Остальные ребята разбились на компании, смеялись, шутили, наслаждались свободой — но Джеймс вдруг почувствовал, что ему мало общего веселья. Ему хотелось чего‑то более личного, более настоящего.

Он резко поднялся со стула, чуть не опрокинув свою кружку.
— Я на минутку, — бросил он друзьям, стараясь говорить небрежно, хотя сердце билось чаще обычного. — Вернусь скоро. Или нет. Кароче, по ситуации.

Он шёл быстро, но старался не бежать — не хотел выглядеть слишком нетерпеливым. Улица постепенно пустела, толпа редела, и вот он уже заметил впереди знакомый силуэт. Лили шла неторопливо, разглядывая витрины, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться какой‑нибудь безделушкой в окне.

Джеймс ускорил шаг и, когда до неё оставалось всего несколько метров, окликнул:
— Лили!

Он подошёл ближе, стараясь выглядеть расслабленным, хотя внутри всё трепетало.
— Привет! Как дела? Как экзамены? — спросил он, чуть запыхавшись после лёгкой пробежки. — Куда направляешься?

Он так быстро сорвался с места, что даже не успел придумать для себя легенду, лишь ощущая, как рядом с Лили, под её прямым, видящем его насквозь, взглядом, просыпается внутри вечно самоуверенного парня какая-то странная дурашливая неловкость. Мозг сразу пытается придумать кучу идей, вместо правды. Шел мимо — ага, конечно, практически бежал за ней через всю улицу; стало скучно — да когда бывает скучно с мародерами; захотелось погулять — но он же и так гулял, просто в другой компании; не всё же время мы проводим вместе с парнями — кого он собирается обмануть...
- Да, мы сидели там с ребятами, но я заметил тебя и захотел поздороваться, - Джеймс выбрал сказать правду, и хотя внутри него всё трепетало от неловкости, снаружи он оставался таким же простым, как и всегда, хотя волосы всё же немного потрепал да повел плечами, будто бы скидывая часть напряжения. Лишь спустя мгновение, когда Джеймс произнёс правду — простую и незамысловатую, — он почувствовал, как с плеч свалился огромный невидимый камень. Обычно он прятался за щитом из шуток, бравады и вечного взъерошивания волос, но здесь, в тишине этой пустеющей улицы, под ясным взглядом её зелёных глаз, всё это казалось фальшивым.

Её улыбка подействовала на него сильнее, чем любое бодрящее зелье. Внутри разлилось приятное, щекочущее тепло. Это было то самое чувство, когда ты летишь на метле навстречу ветру, и сердце замирает от восторга и опасности одновременно. Только сейчас «опасность» заключалась в том, что она могла просто кивнуть и уйти, а «восторг» — в том, что она до сих пор стоит рядом.

— В твоих успехах на экзаменах я не сомневаюсь, — добавил он, и это не было пустой лестью. — Почти уверен, что твои оценки будут точно не ниже «выше ожидаемого», если не «превосходно». В отличие от меня, ты всегда учёбе уделяешь больше внимания, так что сильно не переживай. Утомляет только само ожидание результатов. Хотя, думаю, и я сильно не оплошал в этот раз.

Он действительно так думал. Наблюдая за ней все эти годы, он видел не просто красивую девушку из мира маглов. Он видел девочку, которая с неподдельным интересом изучала каждую травинку в теплицах, которая с легкой рукой трансфигурировала любую утварь, будто бы это ей ничего не стоило, хотя Джеймс знал, что это не так, которая могла заставить замолчать весь Большой зал одним своим праведным гневом, если кто-то обижал слабых. Лили была для него воплощением справедливости и какой-то невероятной, почти осязаемой чистоты. Ему нравилось наблюдать, как она морщит нос, когда задумывается над сложным эссе, и что её смех — самый честный звук во всём Хогвартсе.

Джеймс понимал, что сейчас — тот самый момент «пан или пропал». Гул голосов друзей где-то позади казался звуком из другой жизни. Ему не хотелось возвращаться к масляному пиву и бесконечным подколам Сириуса. Он хотел продлить это мгновение, где есть только он, она и запах нагретой солнцем брусчатки.

Сделав шаг в сторону, по направлению к лесной тропинке, он слегка склонил голову, приглашая её продолжить путь.

— Не знал, что тут есть ручей. Покажешь? — в его голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. Он развернулся спиной к шумному центру деревни, словно отрезая все пути к отступлению. — Я бы тоже не отказался от пары глотков прохладной воды. Да и в лесу сейчас наверняка гораздо приятнее, чем в этой толкучке.

Он надеялся, что она шагнет в его сторону, что согласится пойти с ним, хотя это, пожалуй, не свойственно между ними.

— Какие планы на лето? — спросил он, глядя на неё уже более уверенно. — Вернёшься домой, к родителям? Или планируешь какое-нибудь путешествие в те части мира, о которых волшебники, к своему упущению, почти ничего не знают?

Джеймс не издевался. Будучи чистокровным он не нес в себе тяжесть аристократического бремени и зацикливании на чистоте крови. Ему больше было важно что человек из себя представляет, да и близкое родство для сохранение крови по его мнению вело к деградации магии, которую не было смысла даже сохранять. Поэтому любопытство Джеймса к миру Лили, того, которой был скрыт от него все эти пять лет, было самым настоящим.

Джеймс послушно кивнул, когда Лили указала на копну изумрудных деревьев вдалеке, и в этот момент его круглые очки, вечно живущие своей жизнью, предательски съехали на кончик носа. Он привычным, почти автоматическим движением поправил их указательным пальцем, заставив стекла снова блеснуть на солнце.

Вокруг воцарилась та самая умиротворяющая тишина, которой так не хватало в шумном и тесном «Трех метлах». Теперь их сопровождал лишь мягкий шелест высокой травы, касающейся мантий, да ленивое жужжание шмелей, перелетающих с одного яркого венчика на другой. Воздух здесь был совсем иным — не приправленным парами сливочного пива, а чистым, пахнущим медом и прогретой землей.

Слова Лили о том, что у её родителей нет возможности отправить её в путешествие, заставили Джеймса на мгновение замолчать. В этом молчании не было неловкости или жалости — скорее глубокое, искреннее понимание. Он посмотрел на неё, и в его взгляде сейчас не было и капли того самодовольства, которое порой так раздражало Эванс.

— Знаешь, — тихо начал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему серьезность, — возможность просто быть дома, с близкими... это ведь тоже своего рода богатство. Иногда самое лучшее путешествие — это когда тебе не нужно никуда спешить и можно просто завтракать на кухне с родителями. Я уверен, Лили, что ты еще увидишь весь мир. Или покажешь его другим.

Он на мгновение замялся, а потом слегка улыбнулся, глядя под ноги, где тропинка становилась всё более узкой.

— А вот насчет моря... я вот его никогда не видел, — признался Джеймс, и в этом признании он показался по-настоящему простым. — Мы с парнями обычно всё лето проводим друг у друга, летаем на метлах над полями или придумываем новые... кхм, интересные вещи. В этом году тоже планировали не разлучаться надолго. Но, — он быстро взглянул на неё, словно боясь, что она передумает, — я бы правда не отказался от твоей книги и нашел бы на неё время. Если ты предложишь её кому-то другому, Сириус мне этого никогда не простит — скажет, что я упустил шанс стать капельку умнее за лето.

Его улыбка стала шире, отражая задорные искорки в глазах. Расправив плечи, он с неподдельным интересом спросил:

— Расскажи, что именно тебя так увлекло в этой книге? Древний Египет... Это ведь там колдуны использовали иероглифы вместо проклятий и запечатывали гробницы так, что даже спустя тысячи лет их никто не может вскрыть? Что тебе показалось самым удивительным в их магии?

Джеймс ловил каждое её слово, и сейчас ему казалось, что этот путь к ручью — самая важная дорога, по которой он когда-либо шел. И эта девчонка рядом занимает какое то правильное место рядом с ним в это мгновение. С ней рядом оказалось удивительно легко.

Джеймс замялся, глядя куда-то в сторону, где за холмом виднелась линия горизонта. Признаваться в том, что он никогда не был на море — это как-то странно для парня из его семьи, верно? Обычно чистокровные волшебники из обеспеченных родов летом разъезжаются по всяким интересным местам, хвастаются потом в школе новыми впечатлениями. А он...

— Я правда не был, — подтвердил он, и в голосе его прозвучала какая-то мягкая искренность. — Знаешь, у меня... э-э... необычная ситуация. Я очень поздний ребенок, Лили. Мои родители — они уже в возрасте. Большую часть своей жизни они провели за изобретениями и зельеварением. Не потому, что это был смысл их существования, а потому что, как говорит мама, — он улыбнулся застенчиво, — их смысл не хотел рано приходить к ним в семью.

Джеймс на мгновение замолчал, словно прокручивая в голове эти слова снова и снова. От них всегда становилось особенно тепло где-то в груди — такое щемящее, доброе чувство.

— Мне от этого как-то... особенно тепло, понимаешь? Я люблю их именно за то, как они относятся ко мне. Они позволяют мне оставаться собой, не пытаются менять или запихивать в какие-то рамки. А я в ответ стараюсь беречь их. Им трудно путешествовать из-за возраста, поэтому летом я больше времени провожу дома. — Он пожал плечами, будто извиняясь за такое признание. — В отличие от обычных чистокровных семей, мы, пусть и известны, но не любим ни званые вечера, ни душные аристократические посиделки. Предпочитаем что-то простое и уютное.

Джеймс задумчиво посмотрел на Лили:

— Я из обеспеченной семьи, это правда. И проблем с финансами не будет ни у меня, ни у моих будущих детей, благодаря родителям. Но я отдаю им единственное, что у меня действительно есть — время. И этого обмена, кажется, всем хватает. — Он усмехнулся. — Но когда научусь аппарировать — обязательно посмотрю мир! И буду рад побывать хотя бы на парочке морей. Особенно после твоего рассказа про закаты и мороженое.

Тут его взгляд невольно упал на босые ноги Лили, ступающие по траве, и Джеймс озадаченно хмыкнул. Эванс шла так легко и свободно, будто действительно получала от этого какое-то особое удовольствие. Он нахмурился, глядя на свои собственные ботинки, потом решительно остановился и принялся развязывать шнурки.

— Теперь и я так хочу, — пробормотал он, стаскивая обувь и носки.

Первый же шаг по траве показался ему... странным. Непривычным. Даже немного щекотным. Джеймс сделал второй шаг увереннее и тут же наступил пяткой прямо на острый камушек.

— Ай! — он смешно подпрыгнул на одной ноге, прихрамывая и недовольно ворча себе под нос. — Мерлин, да как же вы, девчонки, по этому ходите?!

Но обуваться обратно он не стал. Вместо этого Джеймс замедлил шаг, стал ступать осторожнее, выбирая более мягкие участки травы и обходя камни. И постепенно, через эту неспешность и внимательность, он, кажется, начал понимать прелесть такой прогулки. Трава была прохладной и мягкой, щекотала ступни, а земля под ногами ощущалась по-настоящему живой. Это было... необычно приятно. Словно ты становишься частью этого места, а не просто идешь по нему.

Лили тем временем говорила о магии, о том, как она похожа на любовь — везде разная, но суть одна. Джеймс слушал внимательно, ловя каждое её слово, и согласно кивал. Когда она подняла руку вверх, растопырив пальцы, словно и вправду могла колдовать без палочки, он невольно улыбнулся этому жесту. Птицы взлетели с деревьев, и Джеймс проследил за ними взглядом, а потом поправил чуть съехавшие вновь очки на переносице.

— От магии востока веет вкусом, — задумчиво произнес он, подбирая слова. — Пряностями. Знаешь, мне представляется, как когда заходишь на рынок, где торгуют специями, и вокруг этот густой, насыщенный аромат — корица, кардамон, шафран. Вот и их магия такая же: она будто пропитана чем-то древним, терпким, многослойным. Наша магия — она более... строгая, что ли? Прямая. Взмахнул палочкой, произнес заклинание — получил результат. А восточная — она как будто течет, переплетается, требует времени и понимания. Как хорошее зелье, которое нельзя торопить.

Он посмотрел на Лили, и в его взгляде горел настоящий интерес:

— Представь: маги, которые годами учатся направлять силу через руки, через дыхание, через движение всего тела. Это же совершенно иной подход! Они не просто колдуют — они становятся частью самой магии. А про скарабеев я, кажется, слышал — там же целая система символов и значений, верно? Каждый жук — это не просто украшение или защита, а ключ к определенному типу магии. — Джеймс воодушевленно размахивал руками, чуть не выронив свои ботинки. — Мне кажется, ты права: магия везде разная, потому что она отражает людей, которые её используют. Их культуру, их верования, их способ видеть мир. И это чертовски увлекательно!

Он замолчал, осознав, что разговорился, и слегка смутился:

— Извини, я, наверное, слишком расшумелся. Просто... мне правда интересно то, о чем ты говоришь. Обычно мы с парнями больше обсуждаем квиддич и новые заклинания для розыгрышей. А тут — древний Египет, восточная магия... Это здорово, Лили. Правда здорово. Интересно, а профессор Дамблдор смог познать беспалочковую магию?