Лабораторная тишина изо дня в день окунает разум в плотность отсутствия звуков, изводит размеренной взвесью из паров корней чемерицы, застоявшегося за ночь озона от защитных заклинаний и невысказанных слов, что застыли в воздухе колючими кристаллами, вместе с выверенными формулами и непроверенными спорными гипотезами.

Две недели прошло, как хрусталь в нашей гостиной рассыпался в кровавое крошево, а наш Пакт, на который изначально возлагалось столько надежд и ожиданий, превратился в жесткую удавку на шее, похлеще самого туго завязанного парадного галстука.
Целых четырнадцать дней я молча наблюдаю за тем, как Эллен Тики превращается в идеально выверенный и бесперебойно работающий механизм, с самыми предсказуемыми из возможных реакций. Ни одного лишнего движения. Ни одного мимолетного взгляда, который задержался бы на мне чуть дольше, чем того требует передача мерных весов и черпака.
Чего и говорить, она соблюдает свою просьбу с такой фанатичной и совершенной точностью, что мне порой мне кажется, будто я сам стал для нее лишь еще одним лабораторным объектом - таким необходимым и настолько же неодушевленным.

Основную часть времени мы не покидаем стены домашней лаборатории. Подготовка к экспедиции в Грампианские горы требует каждого свободного мгновения научного отпуска, требует основательности, требует создания стабилизирующего состава, способного поддерживать парциальное давление кислорода в крови на высоте более двух тысяч метров.
А формула зелья все еще критически нестабильна. И основная трудность создания заключается в связывании экстракта жаброслей с вытяжкой из когтя гиппогрифа. Да и стоит ошибиться хотя бы на полградуса при нагреве, и весь состав превращается в едкий бурый газ.
Я не отхожу от своего котла, помешивая варево по часовой стрелке - медленно, ритмично. Эллен, как это статично принято, по правую руку от меня, измельчает сушеные коконы лунных бабочек. Звук ступки, бьющей о мрамор, отдается в моих висках пульсирующей болью, но пальцы ее, те самые, что недавно сжимали осколки фаянса, теперь работают с размеренной целительской точностью. Только на подушечках едва заметны шрамы - следы нашего недавнего скандала.
Она нарушает тишину.
Я вздрагиваю от несвойственной в этом месте неожиданности - все здесь предельно точно, предсказуемо и ожидаемо, никак иначе...
Но - нет.
Голос, лишенный каких-либо интонаций, лишь сообщает, что температура зелья достигла восьмидесяти двух градусов.
Голос ассистента, докладывающий об отметке термометра.
Ничего иного.

- Благодарю, миссис Тики. Вводите коконы. Пять миллиграмм, не более.

Она наклоняется над котлом. Ее плечо от моего - в самой опасной близости, и лишь на самое краткое мгновение. Тепло ее тела ощущается сдержанным волнением даже через плотную защитную мантию.
Для чего мой пульс делает предательский скачок?
Зачем я ощущаю, как горло перехватывает спазмом?
По нашему общепринятому протоколу я должен аккуратно поддержать ее локоть, чтобы уверенная рука вдруг не дрогнула... Но я замираю, скованный ее просьбой и ее запретом.

Больше никогда не касайтесь меня вне рамок Пакта...

Этого и не требуется: она справляется сама.
Без колебаний.
Без поддержки.
Без напоминаний и робких просьб.
Стоит ли и сомневаться, Эллен - совершенный ассистент. И это совершенство убивает меня медленнее, чем любое ядовитое испарение.

Наш дом - и не дом вовсе. Лишь хаотичный перевалочный пункт, где в уютной гостиной, в которой мы обсуждали статьи за вечерним чаем, разложено теперь все необходимое для выживания в ужасных погодных условиях.
Каждое утро тревожно сверяюсь со списком: мантии из шерсти, прошитые нитями из волоса единорога для удержания тепла, зачарованная обувь с адгезией к любой обледенелой поверхности, арендованная палатка с расширенным внутренним пространством, выбранная аккурат с двумя изолированными спальными отсеками.
Иронично.
И вовсе даже не то, что теперь эта перегородка из заколдованного брезента кажется мне более неприступной, чем Великая Китайская стена.

А еще колбы с зельем восстановления, каждый свиток с начертанными абрисами - все должно храниться в идеально сложенном порядке.
Я одержим этим порядком.
Стоит мне допустить хоть одну ошибку в снаряжении, мне придется с прискорбием признать: мне неподвластны собственные чувства. Я теряю контроль даже над своей профессией...

Череду панических мыслей прерывает Эллен. Входит в комнату, сухо констатирует о проверке контейнеров для Luna Violacea на герметичность. Магический фон внутри, безусловно, стабилен. Изоляция полная.
Я смотрю на стерильный ящик в ее руках, выложенный мхом.
Снова тошнотворная ирония.
Гроб для ее невинности. Или для моей же совести.

- Эллен... - я пытаюсь найти самые правильные и самые выверенные слова, которые не смогут нарушить наш ледяной нейтралитет. - Восхождение будет весьма тяжелым. На перевале Бен-Мор ожидаются снежные бури. Возможно, нам придется использовать связку. Магическую и физическую.
Снова молчит.
Поправляет ремешок на перчатке из кожи дракона. Не имеет возражений, если данное действие продиктовано протоколами безопасности.
Я помню и сам, что против физического контакта в целях предотвращения падения в пропасть окажется бессилен любой из строгих пунктов Пакта.

А она говорит о пропасти так, будто мы уже разбились о ее дно...

Четырнадцать ночей подряд, когда лаборатория пустела, я остаюсь один в своем кабинете. Снова и снова перечитываю записи Элиаса Старшего, будто пытаюсь найти лазейку. Будто пытаюсь доказать себе самому, что я ошибиться никак не мог. Что Luna Violacea действительно требует подобного действа, граничащего с сущим жертвоприношением.

... ибо цветок сей питается чистотой намерения и праведных помыслов, ибо плоть, отягощенная страстью и скверной, несет смерть его тончайшим фибрам...

Отталкиваю словари и свитки с переводами.
Устало потираю переносицу и закрываю глаза.
Снова вижу Эллен на том столе.
Фантомно ощущаю ее обжигающее дыхание, ее бедра, ее шепот, скрещенные позади меня лодыжки.
Иронично.
Если бы я не остановился, как бы смог смотреть на нее сейчас? Были бы мы счастливы, зная, что Вечное Сияние - труды целой жизни, для нас отныне потеряно навсегда? Что тысячи волшебников останутся блуждать в тумане безумия, потому что мистер Тики не смог совладать с самой примитивной вегетативной реакцией?

А еще ироничнее, что нынче я - едва ли не палач, обязанный заботиться о здоровье своей жертвы перед казнью.
Я слежу за ее питанием, заставляю принимать удвоенную порцию имунных зелий, проверяю ее психомагический резерв каждое утро и каждый вечер.
Она должна оставаться с идеальной форме.
Самым совершенным и чистым сосудом.

Но однажды вечером я застаю ее в библиотеке.
Она читает "Атлас высокогорной флоры".
Пламя свечей падает на ее тонкий профиль, делая его резким, невыносимо мраморным.
Моего присутствия она не замечает. Может быть, делает вид.

- Эллен, - тихо зову я. А она не поднимает и головы.
- Слушаю вас, мистер Тики.
- Вы ненавидите меня?
Страница ее книги переворачивается медленно, а шорох кажется таким въедливым, таким оглушительным.

Ненависть - слишком энергозатратная эмоция для ассистента.
Конечно.
Конечно, она во всем права.
Другого ответа я и не ждал. Как и последующий пояснений, что она всего-то навсего выполняет условия контракта.
Я хотел чистоты? Я ее получил. Между нами нет и не было ничего, кроме чистого разума.
А потом уточняет, не об этом ли я мечтал все последние десять лет.

Ее слова бьют точно, бьют метко, попадают в самую цель. Им не нужна никакая магия, самый сильный из известных науке ядов - тоже не нужен.
Достаточно исключительных фактов.
Все равно я не найду, что ей на это ответить. Все равно постою в дверях, чувствуя себя самым непроходимым глупцом.
Да, я мечтал об этом. Да, я хотел идеального партнера, лишенного какой-либо иррациональности. И теперь, когда этот идеал не отрывает взгляда от книги, с равнодушным участием уточняет, требуется ли мне что-нибудь еще, я готов отдать все свои труды за одну ее искреннюю, внезапную и гневную вспышку. За один размашистый удар по лицу.
За что угодно, что вернуло бы ее из этого ледяного анабиоза.

За день до отправления мы снимаем финальную пробу с улучшенного согревающего зелья. Идеально лазурного, почти прозрачного, без единой взвеси и примеси.
- Готово, - выношу свой вердикт, разливая жидкость по ударопрочным флаконам.
Эллен берет каждый из них, маркирует и аккуратно ставит в штатив.
Предельно привычный, выверенный, лишенный какой-либо эмоции бесконечный танец.

- Мы отправляемся завтра в четыре часа утра через международную сеть каминов до Форт-Уильям, - объявляю чрезвычайно сухо и официально, как того только и могут требовать завершающие штрихи подготовки. - Оттуда - аппарируем к подножию Бен-Невис и начинаем пешее восхождение.

Она кивает.
Все расчеты проверены.
Снаряжение упаковано.
Резерв тоже полон.
Остается лишь развернуться и уйти.
Но зачем-то останавливается у самых дверей.

На одно обманчивое мгновение мне кажется даже, будто равнодушная маска дрогнула.
Она стоит ко мне спиной, но могу ли я не увидеть, как напряжены ее плечи под серой тканью дорожного платья?

Ее без того тихий голос звучит куда тише обычного. Впервые за две недели она назвала меня по имени.
Без официальной приставки "мистер Тики".

Сердце отчего-то делает болезненный кувырок.
В который раз за каких-то четырнадцать дней?

- Да, Эллен?
- Если там, наверху... Если цветок не зацветет. Или если я не справлюсь. Если все это окажется напрасным... Что останется у нас?

Я смотрю на ее спину.
Перевожу взгляд на тонкую шею.
Сложно гарантировать, аргументировать, безошибочно выверять. Сложно и сжимать края лабораторного стола до боли в костяшках, но это - единственное, что нынче я могу.
- У нас останется истина, Эллен. Вы же знаете, что в науке отрицательный результат - это тоже результат.

Она горько и еле слышно усмехается.
Истина. Конечно. Разве можно было забыть.

Иронично.

На дне котла остывает лазурное зелье.
Завтра мы уйдем в горы. Завтра мы будем связаны одной веревкой над бездной.
Иронично даже не то, что самое страшное мое испытание - не в высокогорных ущельях.
В молчании, которое я сам же себе и организовал.
Словно по мановению волшебной палочки.

В воздухе все еще витает запах лаванды.
Приготовленного на ужин яблочного пирога.
А я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками.

Мы обязательно найдем Лунный Горноцвет.
Обретем для всего мира свет надежды - Вечное Сияние Чистого Разума.
А после - окончательно его погасим для себя.

Вот это, пожалуй, и в самом деле - иронично.