Этот вечер пахнет лавандой и чужим лицемерием.
Поместье Спенсер-Мун утопает в свете тысяч зачарованных свечей, парящих под высокими потолками. Гости — в лучших мантиях, расшитых серебром и семейными гербами — смеются, звенят бокалами, произносят тосты. В воздухе — запах дорогих духов, горячего воска и самодовольства. Эта смесь такая тяжёлая и удушающая, что Альбусу нечем дышать.
Воздуха ему не хватает и на балконе.
Он уже снял парадную мантию — слишком тяжёлую и торжественную — и остался в простом тёмно-синем костюме. Рукава рубашки закатаны до локтей, галстук фривольно приспущен. Бархатная коробочка с Орденом Мерлина лежит на перилах, забытая и неинтересная. Альбус смотрит на сад, где в темноте угадываются очертания подстриженных кустов и статуй, и методично, глоток за глотком, уничтожает содержимое бутылки, которую прихватил с подноса у лакея.
Но он не пьян. К сожалению.
Огневиски скользит по горлу, но не приносит ни тепла, ни забытья. Только оставляет привкус меди на языке. Или это не от алкоголя? Может быть, это он сам так ощущается — металлом и горечью.
За спиной, отрезанные стеной, прикрытой дверью и пустой гостиной второго этажа, звучат голоса. Его имя произносят то шёпотом, то с восхищением, то с придыханием. В любом случае чаще, чем Альбусу хотелось бы.
«Величайший волшебник нашего времени».
Он усмехается в пустоту, и усмешка выходит кривой, некрасивой — той, которую Дамблдор никогда не позволяет себе на людях. Хорошо, что здесь никого нет.
Величайший.
Вот только Альбус не чувствует себя великим — он чувствует себя старым. Уставшим. Выпотрошенным. Как будто дуэль забрала не только силы — она забрала что-то ещё. Что-то, чему он не знает названия — или просто боится произнести его хотя бы в мыслях. Может быть, это последние остатки того, что когда-то он считал самим собой.
Мужчина подносит бокал к губам, делает глоток. Огневиски какое-то тёплое, почти противное, но он пьёт — потому что иначе голову заполонят мысли.
А думать он не хочет.
Альбус смотрит на свои руки — они не дрожат. Они вообще больше не дрожат — с того дня, когда он стоял над поверженным — другом? врагом? кто они теперь друг для друга? — и не мог дышать. Всматривался в черты лица, знакомые до последней детали. Смотрел в разноцветные глаза, которые смотрели теперь уже сквозь него — в последний раз.
Альбус закрывает глаза.
И сразу же — воспоминания — словно вспышка.
Дождь — или пепел, уже и не разберешь. Палочка в руке — горячая, почти плавящаяся. Но взгляд напротив — обжигает сильнее.
Альбус открывает глаза, чтобы сбежать из этого воспоминания.
Балкон. Сад. Звёзды.
Только он и огневиски, который не помогает.
Волшебник переводит взгляд на коробочку с орденом — бархат и тяжесть чужого признания. Он даже не открыл её — министр вручил, торжественно пожав ему руку, а он просто положил в карман, даже не удосужившись посмотреть на свою «величайшую награду».
Что он чувствует, глядя на неё?
Ничего.
И вот это самое страшное. Не гнев. Не горечь. Не облегчение. А пустота. Такая полная, абсолютная пустота, что она давит на рёбра изнутри, заставляет дышать чаще, глубже — и всё равно воздуха не хватает.
Он думал — нет, надеялся, — что победа принесёт... что-то. Освобождение. Покой. Возможность наконец выдохнуть и сказать себе: «Всё кончено. Ты сделал то, что должен был».
Но нет, этого не случилось.
Альбус проводит ладонью по лицу — жест усталого человека, который забыл, как просить о помощи. Потому что не у кого. Потому что все, кто мог бы помочь, или мертвы, или смотрят на него с восхищением, которого он не заслужил. Или… ещё один человек, пожалуй, единственный, к кому он действительно мог обратиться за помощью, находится теперь в тюрьме.
И эта мысль обжигает.
А следом за ней — другая. О брате.
Они почти не общались с похорон Арианы, где Аберфорт смотрел на него так, будто Альбус был не братом, а... чужим. Чем-то, что нужно пережить, как болезнь.
А теперь? Брат молчит. Не поздравляет. Не приходит. Не пишет.
И, наверное, это правильно. Потому что если бы Аберфорт пришёл и сказал: «Ты поступил правильно», Альбус, возможно, не выдержал бы. Разбился бы о фальшь этих слов, как о каменную стену.
Потому что они оба знают: правильно — это слишком простое слово для того, что случилось.
Он снова подносит бокал к губам — и обнаруживает, что тот пуст.
Бутылка тоже.
Альбус смотрит на прозрачное стекло, на остатки огневиски на дне, и вдруг понимает, что не помнит, как выпил остальное. Не помнит последних десяти минут. Может быть, двадцати.
Хорошо. Значит, старина Огден всё-таки работает. Просто слишком медленно.
Он ставит бутылку на перила рядом с коробочкой. Смотрит на них — два символа одного вечера. Победа и забвение. Одно в бархате, другое в стекле.
Победа, которую он не хотел.
Забвение, которое не приходит.
Ветер шевелит волосы, касается первых седых прядей у висков. Он ещё не стар — ему всего шестьдесят, — но чувствует себя древним. Как будто каждая минута той дуэли стоила года жизни. Как будто она забрала у него нечто большее, чем…
Он смотрит на звёзды — холодные, далёкие, равнодушные.
«Посмотри, Альбус», — голос в голове звучит так отчётливо, как будто Геллерт стоит рядом. — «Разве это то, чего ты хотел? Слава. Признание. Они называют тебя героем. Ты доволен?»
Но он не отвечает — даже в своих мыслях.
Потому что если начнёт отвечать — если позволит этому голосу говорить с собой — не сможет остановиться. И закричит. Или заплачет. Или разнесёт этот чёртов балкон к Мерлину, потому что внутри слишком много всего, что не находит выхода.
Слишком много.
Слишком.
Дождь кончился. Или его и не было — только в его голове. Альбус стоит на балконе, опираясь руками на каменные перила, и смотрит в темноту.
Внутри — пустота.
Не та, которая бывает после долгого дня, когда падаешь в кровать и отключаешься. Другая. Холодная. Выжженная. Та, что остаётся после того, как сгорело всё, что могло гореть.
Он не знает, что делать дальше.
Война кончилась. Геллерт в Нурменгарде. Мир спасён. Все счастливы.
А он стоит на балконе и не чувствует ничего, кроме усталости.
Может быть, это и есть победа.
Может быть, это и есть цена за неё?