Геллерт медленно перевёл взгляд с рисунков — с ярких пятен цвета, с причудливых существ и невозможных пейзажей, — и остановился на Ариане. Только на ней.

В этот момент весь чердак словно исчез — сундуки, кресло-качалка, книжные стопки, низкие балки, — всё растворилось на периферии сознания. Осталась только она. Девочка с мишкой на коленях, с бледным лицом и слишком взрослым взглядом. Девочка, которая оказалась смелее, чем он думал изначально. Глубже, чем Геллерт вообще мог это представить. И проницательнее, чем он рассчитывал.

Она видела.

Видела то, что он тщательно прятал даже от самого себя. Видела связь между ним и Альбусом — ту самую, которую Геллерт не мог назвать, не мог определить, но чувствовал каждой клеткой. И она не просто видела — она понимала. Понимала с той ясностью, которая приходит только к тем, кто провёл слишком много времени в тишине, наблюдая за миром из своего убежища. Из неё должна была получиться потрясающая волшебница.

Эта мысль пришла неожиданно, но с абсолютной уверенностью. Если бы не... это. Если бы её магию не сломали в детстве, если бы её не заперли в теле, как дикого зверя в клетке. Если бы ей дали возможность учиться, расти, развиваться — она была бы... невероятной. У неё был ум. Проницательность. Интуиция. Способность видеть суть вещей, людей, отношений. Всё то, что делает волшебника великим, а не просто умелым.

И слушая её мысли, её слова о самой себе — об обузе, о страхе быть брошенной, о стыде за свою слабость, — Геллерт пусть и не реагировал внешне, но внутри испытывал странную, почти болезненную смесь уважения и сожаления.

Обуза...

Такое грубое слово. Обременительное. Тяжёлое, как камень на шее. И в то же время — имеющее место быть. Потому что да, за Арианой нужно было следить. О ней нужно было заботиться. Она всегда будет нуждаться в братьях. Это факт, от которого не убежать.

Но...

Геллерт думал не об этом. Он думал о цепочке решений других людей. О её родителях — об отце, который отомстил обидчикам дочери и попал в Азкабан. О матери, которая спрятала семью от мира, запретила лишнюю магию в доме, боялась того, что могло бы спасти её дочь. О врачах, волшебных целителях, которые наверняка пытались, но так и не смогли ничего сделать.

Решения. Одно за другим. Каждое — из любви, из страха, из отчаяния. И каждое — создавало новые стены вокруг Арианы, новые тени в её душе. Но глядя на эту девочку, Геллерт вдруг осознал, что не готов винить её родителей за это.  Потому что он и сам не знал, как бы повёл себя на их месте. Что бы делал, столкнувшись с такой проблемой. С магией, которая вышла из-под контроля и угрожала собственному носителю. С ребёнком, которого нельзя вылечить, но нужно защитить — от мира, от самого себя, от страха. Никто не рискнёт сунуться в это явление и изучить его. Особенно, когда речь о своём ребёнке. Когда каждый эксперимент — это боль, каждая ошибка — это угроза жизни. Когда любовь и отчаяние сплетаются так туго, что уже невозможно понять, где одно, а где другое.

Геллерт никогда не был сострадательным настолько, чтобы его душу могло что-то колыхнуть. Он был рационален, прагматичен, сосредоточен на целях. Эмоции других людей были для него скорее инструментом — чем-то, что можно использовать, направить, применить для достижения результата. Но Альбус... Альбус всё же делал его мягче. Волей-неволей Геллерт учился заземляться и прислушиваться к тому, что важно другим. Тем, кто ему самому не безразличен. Беречь их важное и не рушить хрупкое. Не потому, что это было выгодно. Не потому, что это вело к какой-то великой цели. А просто потому, что... это было правильно. Для них. Для Альбуса. Для Арианы.

А потому, когда Ари сказала, что рядом с ним Альбусу становится легче, что-то тёплое растеклось в груди Геллерта, и уголки губ успели чуть дрогнуть в улыбке — короткой, почти незаметной, но искренней. Он делал Альбуса легче. Забирал часть груза, который тот нёс на плечах. Давал передышку, возможность выдохнуть, улыбнуться, просто быть. И это... это было важно. Важнее, чем Геллерт мог выразить словами.

Она не знает, что между ними.

Признаться, Геллерт тоже так и не дал этой гамме чувств точное слово. Они не родные люди, но чувствовали друг друга так, словно жили рядом всю жизнь. Они понимали друг друга так, словно знали жизни друг друга как облупленные, хотя это было неправдой. Познакомились несколько месяцев назад, но за это время между ними выросло что-то... огромное. Необъяснимое и такое важное.

Они друзья? Да, успели стать ими. Однако даже это слово будто не вмещало всей сути их связи. Они во многом что-то большее, но оба — трусы, чтобы пойти и узнать об этом чуть больше. Боялись назвать это вслух, потому что слова имеют силу. Слова делают вещи реальными. А если сделать это реальным — то можно и потерять.

На последний вопрос Геллерт тоже не спешил отвечать сразу. Он смотрел в глаза девочки так же прямо, как и она, выжидающе, собирал собственные мысли в кучу, прежде чем решился наконец покачать отрицательно головой.

— Потому, что ты сегодня осталась с нами, — произнёс он негромко, и в его голосе не было фальши. Только правда.

Он ещё не знал Аберфорта. Но пока это и не требовалось, ведь в доме всегда были сейчас только эти двое — Альбус и Ариана. Быть постоянно рядом с Альбусом, знать, что он уже позволил себе чувствовать в его доме как тому, для кого там всегда есть место, и при этом не иметь доступа к другому члену его семьи... Это не позволяло Геллерту принять этот щедрый дар Альбуса. Не позволяло расслабиться и заставляло всё время быть начеку.

А сегодня Ариана осталась. Впервые. Поговорила с ним. Показала свой чердак, своё убежище. Доверилась. И это... это изменило всё.

— Альбус... — Геллерт помолчал, подбирая слова. — Научил меня быть в вашем доме. Принимать его таким, какой он есть, и всё то, что у вас есть. Сначала было непросто, ведь я не знал всего и не понимал, но чувствовал каждой клеткой, что в вашей семье есть что-то... непростое. И мне казалось это чем-то знакомым, потому что в моём доме тоже атмосфера была... сложной. Но не только от потерь. Скорее от неприятия.

Он замолчал, глядя в одну точку — не на Ариану, а куда-то сквозь неё, в прошлое.

— Я был маленький, когда умерла мама. Моя магия не приглянулась отцу, и я всю жизнь, что был с ним один на один, добивался одного — чтобы он меня хотя бы... признал. Одобрил. — Голос Геллерта не дрогнул, но в нём появилась какая-то пустота. — Но этого не случилось. Он умер две недели назад.

Геллерт говорил об этом спокойно — в отличие от Ари, ему давалось это слово легко. «Умер». Простое, короткое, окончательное. Вот только... на деле лишь Альбус увидел, как Геллерту было непросто. Как он сидел в гостиной Дамблдоров и говорил об отце с таким ровным, безразличным тоном, что это само по себе было криком. Криком о боли, которую он не хотел признавать. О потере, которую не успел оплакать.

Сейчас Геллерт чувствовал то же самое. Говорил просто, будто речь шла о погоде, но внутри — внутри что-то сжималось. Не от горя. От... пустоты. От осознания, что шанса исправить это больше нет. Что отец никогда не скажет ему: «Я горжусь тобой». Что дверь закрылась навсегда, и Геллерт так и останется с этим незаживающим вопросом: «Почему я был недостаточно хорош?»

Он вдохнул — медленно, глубоко, — и поднял взгляд на Ариану.

— Не говори так о себе, Ари, — мягко, с просьбой начал Геллерт, глядя в глаза девочки. — Не ты обуза, а вы — семья. Та самая, настоящая, из вас троих. И вы не бросите друг друга в беде. Я иногда чувствую себя лишним, - усмехнулся Геллерт, -  но остаюсь как раз для того, чтобы Альбусу было полегче. Да и потому, что мне рядом с ним, в вашем доме, лучше, чем в собственном. Потому что каждому человеку нужен человек. Тот, кто поймёт. Тот, кто будет рядом, когда нужно, и услышит, когда нужно оставить на время одного.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине чердака.

— Одиночество — неоспоримая часть каждого из нас. Но поверь мне, ты ему нужна не меньше, чем он тебе. Вы трое нужны друг другу — где-то больше, где-то меньше. — Геллерт пожал спокойно плечами, и в этом жесте была какая-то беззащитная честность. — Ваша семья мне стала ближе собственной.

И это тоже была правда. Абсолютная, пугающая, освобождающая правда.

- Это нормально бояться за них. А им переживать за тебя. Потому что вам не всё равно. Мне... Было так странно, когда Альбус переживал за меня. Я не привык быть нужным кому то и буквально учился принимать помощь.

Геллерт делился с Ари спокойно, обыденно, без жалости. Он в принципе не показывал во взгляде даже капли жалости к девочке, потому что этого она не просила, да и не было в Геллерте жалости к той, кто давно научился жить в собственном аду. Лишь желание понять и быть может немного помочь ей бояться чуточку меньше.