Дождь не прекращался вторые сутки — или ему так только кажется?
Он начался ещё прошлым утром, когда Альбус сидел в своём кабинете и раз за разом перечитывал списки — сначала присланные из Министерства, потом уточненные, потом те, что удалось по крупицам собрать через личные связи.
Он лил весь сегодняшний день, когда старый волшебник наконец отложил перо и понял, что больше не может смотреть на имена.
Восемь учеников. Четверо погибли на месте, ещё двое скончались в больнице Святого Мунго к утру. Двое числились пропавшими без вести, что в сложившихся обстоятельствах звучало как приговор, отсроченный на несколько дней.
Восемь.
Он не просто знал их по именам — помнил лица. Пусть Альбус давно не вёл уроки лично и не был деканом одного из факультетов. А его кабинет находился в отдельной башне, и ученики обычно попадали туда только по вызову — либо за сильные провинности, либо за редкие, особенные заслуги.
Но это не мешало ему их знать.
Каждое утро он занимал своё место в Большом Зале, обводя взглядом четыре длинных стола, и этого было достаточно. Достаточно, чтобы замечать, кто из учеников похудел, кто перестал смеяться, кто вдруг начал держаться особняком. Достаточно, чтобы запоминать лица — не выборочно, не по факультетам, а просто потому, что они были детьми, которых он поклялся защищать, когда принял эту должность.
И тех, кто сейчас значился в скорбном списке на его столе, он помнил.
Сняв очки-половинки, Альбус на несколько секунд прижал пальцы к закрытым векам.
За дверью кабинета царила тишина — замок замер в предрассветном ожидании. Фоукс спал на своей жердочке, и даже его молчаливое тепло не могло согреть ту пустоту, которая разлилась в груди старого волшебника.
Сколько их ещё будет?
Он не позволил себе закончить эту мысль.
[indent]
К полудню он написал семь писем.
Три — родителям погибших учеников. И каждое стоило ему невероятных сил. Дамблдор старался подбирать слова так, чтобы они не звучали фальшиво, чтобы в них было тепло, а не просто казённое сожаление. Он писал о талантах этих детей, об их улыбках и о том, что Хогвартс всегда будет их помнить.
Четвёртое письмо ушло профессору Флитвику.
Филиус ответил через два часа — клочок пергамента, испещрённый мелким, дрожащим почерком: «Он был хорошим мальчиком, Альбус. Я учил его играть в шахматы. Спасибо, что написали».
Альбус перечитал эту короткую фразу трижды. В ней было столько боли, упакованной в будничные слова, что у него заныло в груди.
Остальные письма разошлись по членам Международной конфедерации магов, потому что бюрократия не знает передышек. Даже когда горят трибуны и гибнут дети, нужно отвечать на запросы, координировать расследования, помогать создать объяснение, почему британский министр мёртв, а безопасность чемпионата оказалась фикцией.
Отодвинув чернильницу, директор посмотрел в окно.
Дождь не прекращался.
[indent]
В «Кабанью голову» ему идти не хотелось.
Это была чистая правда, которую он мог признать только перед самим собой. В другое время Альбус нашёл бы тысячу причин отложить визит, сослаться на усталость, на занятость, на то, что брат всё равно не будет рад его видеть — ведь Аберфорт никогда не был ему рад.
Но сегодня — или уже завтра? — Альбус взглянул на часы: половина одиннадцатого вечера, и понял, что больше не может откладывать.
Не потому, что у него были новости, которыми нужно поделиться. И не потому, что он надеялся на внезапное примирение, а потому, что после двух дней бесконечных писем и списков погибших ему было необходимо оказаться где-то ещё.
Не в Хогвартсе, где каждая стена помнила его триумфы.
Не в штабе Ордена, где от него ждали решений и стратегий.
А там, где его никто не ждал. Где он мог просто войти, сесть в угол и — возможно — не услышать ничего, кроме ворчания старого трактирщика, который ненавидит его уже больше полувека.
Это было странное утешение, но это было хоть что-то.
[indent]
Трактир встретил его запахом старого дерева, прокуренных стен и той особой, густой тишины, которая бывает только в местах, где люди давно перестали ждать чудес. Сквозь мутные стёкла окон пробивался тусклый свет — единственный живой огонёк на этой тёмной, вымокшей улице.
Остановившись перед дверью, Альбус на мгновение задержался, глядя на вывеску с отбитым углом — кабанью голову, которая смотрела на него слепыми глазами. Сколько раз он входил сюда за эти годы? Десятки? И каждый раз этот шаг давался ему с трудом.
И он сделал его снова, когда толкнул дверь.
Колокольчик над входом звякнул — коротко, надтреснуто, как кашель старого пса.
Внутри было тепло; пахло дровами, дешёвым огневиски и тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в местах, где люди прячутся от мира. В зале горело всего несколько свечей, и в полумраке угадывались пустые и занятые столы и стойка, за которой…
Альбус не стал смотреть дальше, просто закрыл за собой дверь, пропуская внутрь последний порыв холодного ветра, и остался стоять у порога — высокий, седой, в промокшей мантии, с лицом, на котором дождь смешался с чем-то ещё.

Стакан с янтарной жидкостью остался стоять перед ним — нетронутый, насмешливый, слишком честный в своём обещании забытья.
Альбус опустился на стул напротив брата. Сделал это медленно — не потому, что боялся скрипа или неустойчивой ножки, а потому, что каждое движение давалось ему с трудом. Не физически. Иначе.
Длинные пальцы легли на столешницу поверх застарелых пятен. Костяные чётки на запястье тихо стукнулись о дерево.
На Аберфорта он взгляда так толком и не поднял. Не потому, что боялся. Просто — незачем. Брат был здесь, и в целом это всё, что имело значение.
— Дождь, — сказал Альбус.
Одно слово. Тихое, почти невесомое. Не про погоду. Или — про погоду. Или просто вообще про всё сразу.
Пауза затянулась. В углу зашевелился посетитель, бормотнул что-то нечленораздельное и снова затих. Дождь за окном не думал кончаться — он вообще, казалось, не думал ни о чём, кроме собственной бесконечности.
— У Филиуса племянник погиб, — произнёс Альбус всё тем же ровным, негромким голосом, — на стадионе.
Он не ждал ответа. Не искал сочувствия. Просто называл вещи своими именами — так, как умеют только те, кто слишком долго молчал о самом главном.
Рука его наконец шевельнулась. Не к стакану — мимо. Пальцы сомкнулись вокруг ничего, разжались, легли обратно на столешницу.
— Восемь учеников, — добавил Альбус тише, не вдаваясь в подробности.
Тишина между ними была старой. Намного старше этого дождя. Она помнила Годрикову Впадину, помнила крики, помнила момент, когда мир раскололся на «до» и «после». И сейчас она просто вернулась на своё законное место — между ними, вокруг них, внутри.
Альбус не стал трогать огневиски.
Он сидел напротив брата — высокий, седой, в мантии, которая всё ещё не просохла после вечерней улицы, — и молчал. Потому что говорить было не о чем. И потому что — именно сейчас — не говорить было важнее.
Свеча на столе догорала. Воск стекал по ребристому боку, застывая неровными каплями.
— Ты не изменился, — наконец выдохнул Альбус, и в этом выдохе не было ни упрёка, ни сожаления. Только констатация неизменного факта. Только тихое, усталое признание того, что Альбус, возможно, и так всегда знал.
Аберфорт был здесь, рядом, все эти годы. Ворчливый, злой, не прощающий. Но — здесь.
И иногда этого было более чем достаточно.
Старый волшебник не поднял стакана, не стал превращать огневиски в воду магией — не перед братом. Он просто сложил руки перед собой на столе и опустил взгляд в тёмную поверхность, на которой плясали отсветы дрожащего огонька единственной свечи.
— А я, кажется, очень устал, Аберфорт, — произнес Альбус так тихо, что слова эти предназначались скорее дождю, чем человеку напротив.