Блузка ощущалась тесной в плечах, хотя прекрасно сидела по фигуре.
Алтея заметила это ещё утром, когда застёгивала пуговицы перед маленьким зеркалом в съёмной комнате над маггловской булочной. Каждое появление в поместье требовало ритуала: магия, горечью оседающая на языке, проверка голоса (чтобы звучал мелодично, акцент — плоское американское «a»), последний взгляд в зеркало.
Ты — Алтея. Твой муж погиб на стадионе. Ты не знаешь здесь никого. Ты помогаешь детям, потому что не можешь помочь ему.
Она моргнула. Из зеркала смотрела чужая женщина — короткие тёмные волосы, точёные скулы, глаза светло-голубые, почти прозрачные. Холодная красота, которую никто не станет разглядывать слишком долго, потому что она закована в чёрные рамки траурного цвета. Никакой помады. Никакой суеты.
За окном ноябрьская хмарь затягивала маггловский Брикстон в промозглую серость. Туман стелился по крышам, ветер гнал по карнизу мокрые листья.
Накинув чёрное пальто и затянув потуже шарф, Алтея вышла в сырую темноту.

Аппарировала она всегда на опушку леса в полумиле от поместья. Ноябрьский лес пах мокрой корой и чем-то сладковато-гнилостным — палой листвой, которая уже не шуршала, а превратилась в склизкую кашу под ногами. Алтея шла по гравийной дорожке быстро, не глядя по сторонам. Одежда и волосы тяжелели от влаги, в воздухе висел туман — плотный и холодный, как память о том, чего не вернуть.
Она думала о них каждую ночь.
Не о погибших — их слишком много, и их имена перемешались в сводках Министерства, как карты в колоде, которую сдали не глядя. Она думала о выживших. О тех, кого привезли сюда, в это холодное, чужое поместье, потому что некуда больше. О детях, которые смотрели, как огонь пожирает их родителей. О девочке, которая потеряла сознание на трибуне, а проснулась в аду.
«Ты не можешь их спасти», — говорил внутренний голос — голос директора Дамблдора, старого, усталого, прожившего слишком много. — «Ты здесь не для спасения. Ты здесь, чтобы понять».
Но когда Алтея открывала дверь детского крыла, этот голос замолкал.

Поместье Квинсов встречало её теплом и приглушённым светом хрустальных люстр.
Внутри было уютно — даже слишком уютно для ноября. Камины в комнатах пылали так, что воздух становился сухим и чуть сладковатым, наполненным ароматом сандала и корицы. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали промозглую сырость, а под ногами — толстые ковры, в которых утопал звук шагов. Квинсы знали, как принимать гостей. И как создавать видимость заботы.
Алтея заметила это в первый же день: идеально чистые простыни, свежие цветы в вазах, аккуратно расставленные игрушки. Всё — как на картинке из журнала о благотворительности, который можно было бы показать репортёру «Ежедневного пророка». Но она слишком долго жила среди тех, кто прячет истинные лица за красивыми фасадами.
Тепло было настоящим. Комфорт — безупречным.
И всё же в воздухе висело нечто, что не имело отношения к каминному дыму и ароматическим маслам. Запах, который она научилась распознавать ещё в сороковые.
В восточном крыле, где разместили детей, было тепло и опрятно. Слишком тепло, даже душновато — словно кто-то специально поддерживал температуру выше необходимого, чтобы никто не посмел пожаловаться на холод. Толстые одеяла, пуховые подушки, мягкие коврики у каждой кровати. В углах комнат — низкие столики с кувшинами тыквенного сока и тарелками с печеньем.

— Миссис Уэстон! — Патриция, веснушчатая помощница, выбежала в коридор, едва не опрокидывая поднос, на котором стояла пустая посуда и пузатый заварник. Она выглядела измотанной — под глазами залегли тени, волосы выбились из пучка. — Слава Мерлину, вы пришли. Маленькая Элли опять не ест. Мы пытались уговаривать, даже мистер Розье заходил, но она постоянно забивается под кровать и отказывается выходить из комнаты.
— Сколько дней? — спросила Алтея, снимая пальто. Голос ровный, без паники, но внутри что-то сжалось.
— Со вчерашнего утра. Она не говорит ни слова и только смотрит. Иногда плачет, но без звука. Мы боимся, что она угаснет.
Алтея кивнула, понимая, что ей знаком этот взгляд. Пожалуй, даже слишком хорошо. Видела его у Арианы — кажется, целую жизнь тому назад. Видела его на лицах волшебников после войны с Гриндевальдом. Видела в зеркале много лет назад, когда...
Она оборвала мысль.
— Я поговорю с ней, оставьте нас.
— Вы уверены, миссис Уэстон? Может, лучше доложить управляющему?
— Я справлюсь.
В голосе прорезалась сталь, Патриция вздрогнула и отступила. Алтея заметила это и тут же смягчилась — короткая улыбка, почти извиняющаяся:
— Простите. И, пожалуйста, подождите в коридоре. Я позову, если понадобится помощь.
Детская спальня находилась в бывшей оранжерее, но теперь её невозможно было узнать. Квинсы не поскупились на переоборудование: стены обшили тёплым деревом, на пол постелили толстые ковры, а огромные окна задернули тяжёлыми портьерами цвета слоновой кости — они защищали от сквозняков и создавали уютный полумрак. В углу мерцал камин, живой огонь танцевал за чугунной решёткой, разгоняя ноябрьскую тоску. Вдоль стен стояли аккуратные кровати — низкие, с резными спинками, застеленные одеялами в синюю и золотую клетку. На тумбочках у каждой — стакан с водой и маленькая игрушка. Кто-то явно постарался.
Две девочки сидели на одной кровати, обнявшись, их лица были бледными и осунувшимися. Мальчик лет шести катал по ковру деревянную лошадку — туда-сюда, туда-сюда, не поднимая глаз. Ещё трое спали, хотя время было уже не ранним. Спали тревожно, сжавшись в комочки, натянув одеяла до самого подбородка.
Элли была под кроватью. В углу. Там, где гуще тени.
Алтея не стала звать её сладким голосом. Не попыталась выманить игрушкой или сладостью. Она сняла туфли, опустилась на колени, откинула край покрывала и — к удивлению Патриции, замершей в дверях, — полезла под кровать.
Пространство было тесным, но не пыльным. Алтея устроилась на локтях, лицом к лицу с маленькой девочкой, которая вжалась в стену и смотрела на неё огромными сухими глазами.
— Привет, — выдохнула волшебница тихо. — Можно я побуду здесь с тобой?
Элли не ответила, но и не отвернулась.
Алтея легла на бок, поджав колени, чтобы поместиться. Её лицо оказалось на одном уровне с лицом девочки. Серые глаза смотрели в голубые.
— Знаешь, — сказала Алтея после долгого молчания, — я когда-то тоже пряталась.
Элли моргнула.
— Было время, — продолжила волшебница медленно, подбирая слова так, чтобы они не ранили, — когда мир стал слишком страшным. Я потеряла того, кого любила. Не как ты — по-другому. Но это тоже оказалось больно. Так больно, что хотелось залезть под кровать и никогда не вылезать.
Голос её дрогнул — не игра, не маскировка, не выдумка. А память о решении, которое Альбус однажды принял и которое до сих пор не мог перестать оплакивать.
— И знаешь, что я поняла? — Алтея подвинулась чуть ближе. — Под кроватью темно и тихо, но всё равно больно. Потому что боль — она внутри. И от неё нигде не спрятаться.
Элли всхлипнула. Тихо, надрывно.
— А снаружи, — Алтея осторожно протянула руку и коснулась пальцев девочки — холодных, тонких, — снаружи есть свет. И другие люди. И некоторые из них готовы помочь тебе и быть рядом.
— Как вы? — прошептала Элли. Первые слова за два долгих дня. И Алтея почувствовала, как что-то оборвалось у неё внутри — и выросло заново.
— Как я, — подтвердила она. — И если хочешь, то мы можем остаться здесь. А можем выбраться наружу, и я покажу тебе, как делать из бумаги птиц, которые умеют летать. Что выберешь?
Помедлив, Элли крепко сжала её пальцы и медленно кивнула. После чего выползла из-под кровати.
Тонкая, хрупкая и большеглазая. Элли было четыре года, но сейчас она выглядела на два.
В руках она сжимала что-то маленькое, деревянное — Алтея не сразу поняла, что это две половинки сломанной волшебной палочки. Не Элли, конечно, откуда бы? Значит, кого-то из её родителей?
Помедлив, Алтея протянула ладонь.
— Можно?
Помедлив, Элли с неуверенностью отдала ей своё сокровище. Алтея взяла обломок осторожно, как святыню, провела пальцами по слому, осторожно коснулась выглядывающей сердцевины — тонкого и едва светящегося волоса единорога. Внутри ещё теплились остатки магии, почти угасшие, тёплые, как пепел только что потухшего костра.
— Хочешь, я попробую её починить? — спросила она, присаживаясь рядом на корточки. — Не сама, конечно… Магией сломанную палочку так просто не склеить. Но я знаю одного человека, который умеет работать с деревом и… Думаю, он сможет сделать так, что она снова станет целой. И ты сможешь её хранить как память.
В глазах Элли, мутных от слёз, мелькнуло что-то похожее на надежду.
Она кивнула.
А потом бросилась к Алтее, обхватила её за шею и заплакала — уже громко, взахлёб, выпуская всё, что копилось все эти дни и ночи.
Волшебница сперва замерла в растерянности, а потом обняла её. Чувствовала, как маленькое тельце трясётся в рыданиях. Чувствовала запах детских волос — пыль, слёзы, что-то сладкое, детское. И думала о том, что не имеет права быть здесь. Что он, директор Дамблдор, должен заботиться о безопасности и благополучии тех детей, что находятся в стенах школы.
Но разве дети бывают чужими?
Когда Элли затихла, Алтея аккуратно отстранилась, достала из кармана платок (чистый, наглаженный — Альбус старательно гладил платки для несуществующей вдовы) и вытерла девочке лицо.
— А теперь, — сказала она, вставая и отряхивая колени, — давай попробуем съесть хотя бы ложку каши. А после я расскажу вам историю про одного мальчика, который боялся темноты.
— А он победил свой страх? — спросил мальчик с лошадкой, поднимая голову.
Обернувшись к нему, Алтея мягко улыбнулась.
— Он научился жить с ним, — ответила волшебница тихо. — И это иногда бывает труднее, чем одержать победу.

Она оставалась до четырёх часов.
Учила младших читать — простые слова: «дом», «мать», «палочка», «свет». Потом с ними же рисовала — фиолетовые драконы и зелёное солнце, всё, что угодно, лишь бы они видели цвет, а не эту вечную ноябрьскую серость. Помогала Патриции накрывать обед. Следила, чтобы каждый съел хотя бы половину. Элли съела три ложки супа и заснула прямо за столом, уронив голову на сложенные руки.
Никто из детей не знал, что эта строгая женщина в чёрном — директор Хогвартса и один из величайших волшебников своего времени. Для них она была просто миссис Уэстон, которая приходит по вторникам, четвергам и субботам. Которая никогда не повышает голос и которая умеет слушать.
Которая не врёт, когда говорит, что тоже кого-то потеряла.
После четырёх часов дня, когда за окнами начало темнеть — ноябрьский день умирал быстро и без сожаления, — Алтея начала собираться домой. Точнее, в то место, которое она для всех называла своим домом.