Уже вечер. Я стою у входа в редакцию, плечом в стену, и жду родственницу, которую не видел давно. Настолько давно, что проще сказать - не видел вообще. Почти всех родственников так проще описывать.
В руке газета. Не читаю. Держу для вида. Человек с газетой выглядит занятым. Опасным. Умным. Мне подходит всё сразу.
Я трезвый, и это главная ошибка вечера.
Если бы после работы успел зайти в паб, выпить нормально, расслабить лицо и душу, я бы, может, даже обрадовался семейной встрече заранее. Но нет. Я стою злой и смотрю на улицу, как человек, которого предали лично.
Чемпионат мира по квиддичу.
Толпы чужаков забили Лондон. Шумят. Толкаются. Жрут воздух. Испанцы машут руками. Итальянцы говорят ртом и руками одновременно. Французы существуют. Египтяне ходят с видом людей, которым тут что-то должны. Кто-то орёт на языке, где половина слов звучит как проклятие мебели.
И все здесь.
Почему здесь?
Ирландия играет. Вот туда и езжайте. Там зелёное. Там овцы. Там ваши эмоции никому не помешают. Нет. Они прутся сюда. Сидят за английскими столиками в английских пабах. Стоят в очередях в английских магазинах. Покупают английское масло руками, которые не заслужили английское масло.
Как долго Министерство собирается это терпеть?
И сколько из этих туристов случайно останется? Один снимет комнату. Второй откроет лавку. Третий женится на чьей-то дочери. Четвёртый украдёт рабочее место у честного британского волшебника. Пятый поддерживал Гриндельвальда. Шестой тоже. Седьмой выглядит так, будто поддерживал дважды.
Я бы навёл порядок за неделю.
Мой взгляд цепляется за проходящую мимо тёлку. С ней большой урод и маленький уродец. Семья. Трагедия в трёх частях.
Мантии нет. Магглы. Ненавижу магглов.
Смотрю ниже.
Ноги нормальные. Даже хорошие. Ненавижу конец августа. Засоряют улицы своими ублюдками. Воруют магию у нормальных людей. Думают, если купить книжки и котёл, станут кем-то важным. Ничтожества.
А штаны плотные. Синие. Обтягивают так, что сразу видно форму двух крепких абрикосов. Я задерживаюсь на секунду дольше, чем нужно для правильной оценки.
По-любому твёрдые.
С ведьмами сложнее. Под мантией никогда не знаешь, что тебя ждёт. Может великолепие. Может желе.
Я поднимаю взгляд выше. Волосы обычные. Тупая маггла.
Мир снова плохой.
- А?
На меня кто-то налетает с запахом дорогих духов и бешеной скоростью. Поцелуй в одну щёку. Во вторую. Я целую воздух. На третьей попытке наконец попадаю куда надо.
- Перси!
Я распрямляюсь сразу.
Она сияет. Конечно сияет. Люди обычно так и делают рядом со мной.
- Это заметно.
Она смотрит в лицо, будто проверяет товар после долгой доставки.
- Рад, что с возрастом зрение тебя не подвело.
Я выпрямляюсь до предела. Мне приятно, что она видит очевидное. То, как я вырос не только физически, но и магически. Я бы даже сказал - духовно.
Я приглаживаю воротник раньше, чем она успевает это сделать. Она всё равно поправляет его сама. Бесполезно, он и так безупречный.
На слове загорел я почти забываю про иностранцев, август и человечество.
Нет. Стал выше. Не загорел. Плохое у неё зрение.
- Я в Африке был, - поддерживаю её ложную догадку, лишь бы не спорить.
Я резко смотрю по сторонам.
- Румынский!?
Говорю громко. На половину улицы.
- Ты уже сообщила об этом в аврорат?
Пара человек оборачивается. Пусть нервничают.
Я лениво потягиваюсь и указываю пальцем по диагонали через улицу.
- Там совы и животные. Хочешь лягушку?
Перевожу палец на соседнюю вывеску.
- А там кондитерская. Хочешь багет?
Смотрю на неё и ухмыляюсь.
- Но сначала поужинаем. После общения с народом мне нужно восстановление.

- Ну пошли.
Я разворачиваюсь первым, потому что человек моего уровня не топчется у двери дольше нужного. Перси цепляется за локоть, и я машинально сгибаю руку чуть удобнее. Не из нежности. Из воспитания. И потому что красиво выглядит со стороны.
Если честно, кузину я помню кусками. Праздники. Чьи-то огромные столы. Шум. Запах духов ещё до того, как я начал разбираться в духах. Потом Хогвартс. Потом друзья стали ближе семьи. Потом я вступил в высшее общество заново. В любом случае времени на родственные посиделки стало меньше.
Сейчас это даже к лучшему. Взрослая Персефона мне нравится заметно больше детской версии.
- И то и другое, - отвечаю я, ведя её вниз по улице и разрезая толпу плечом. - Личная поездка. И важное расследование. Я многогранный.
Какой-то бородатый тип с флагом не успевает отойти. Врезается в меня краем чемодана.
Я останавливаюсь. Смотрю на него сверху вниз.
Он бормочет что-то на своём.
- Ещё пару лет практики, и начнёшь звучать как человек, - говорю я.
И иду дальше.
- Дело было так. Мы с друзьями отправились в гости к одному благородному колдуну. Богатый. Статный. С трагедией в глазах. Почти как я, только хуже. Никогда его не видел.
Я свободной рукой поправляю манжет. Мимо проходит ведьма в нелепой зелёной шляпе. Даже не смотрю. Я занят семьёй.
- Он, кстати, мог стать моим кузеном. Но тётка умерла молодой. Бывает. Семейные деревья вообще хрупкая штука. Толкнёшь одно имя - падают три ветки.
Я ловко обхожу клетку с орущей совой и слегка тяну Перси за собой, чтобы её не задело крыло. Пальцы у неё лёгкие, но держится уверенно. Неплохое качество.
- Так вот. Мы приехали забрать у его сына куриные яйца.
Я выдерживаю паузу.
- Очень ценные куриные яйца!
Поворачиваю голову к ней.
- Некоторые вещи надо принимать без вопросов.
Мы поднимаемся по ступеням к пабу, но у входа толпа. Конечно толпа. Чемпионат мира собрал на острове всех, кому дома не сиделось.
Салазар бы их побрал.
Изнутри гул голосов, звон посуды, смех людей, которым повезло занять стол раньше меня.
Ненавижу их.
- Там оказалась засада, - продолжаю я так, будто не заметил катастрофы у двери. - Всё пошло шумно. Дочь погибла. Сын сошёл с ума. Я понял, что Азкабан плохо сочетается с моим образом жизни.
Я приглаживаю волосы ладонью.
- А на работе как раз предложили командировку в Египет. Основное издание. Международный уровень. Я, как лучший сотрудник двух газет сразу, согласился проявить великодушие.
Я толкаю дверь. Внутри ещё хуже, чем казалось. Ни одного свободного стола. Люди сидят так плотно, будто боятся, что Британия кончится к утру.
Я медленно выдыхаю через нос.
- Варвары.
Отпускаю локоть Перси, открываю дверь шире и придерживаю её, делая шаг в сторону.
- Только после тебя.
Пусть запомнит. Пусть расскажет дома, каким джентльменом я вырос.

- Кто это сказал!?
Я замираю посреди этого человеческого болота и чувствую, как внутри что-то мерзко дёргается. Не сердце. Сердце у меня занято важными делами. Вроде перекачивания той самой крови по телу. Прекрасно. Отлично. Восхитительно. Стоило встретиться с кузиной после стольких лет, чтобы узнать, что где-то в семье кто-то решил открыть рот и выставить себя идиотом.
Я смотрю на Персефону. Не зло. Нет. Зло - это для людей, которые не умеют держать лицо. Я держу. У меня правильное лицо, нельзя портить гневом. Но внутри уже всё горит. Сотни предков поднимаются из могил, звенят кубками, машут палочками и требуют отомстить за обиду. Ну, может, не сотни. Десятки. Трэмбли живут долго, женятся близко, умирают красиво и не портят род лишними ветками.
Неважно. Смысл один: семья расслабилась. Семье пора напомнить, на ком всё держится.
Это папа сказал? Или кто-то из этих старых пердунов с кислым вином? Пусть попробуют ещё раз. Через пару месяцев с Тёмным Лордом посмотрим, кто там не тот. Тур, Анже, Париж, их тупые салфетки, их тупые ужины, их разговоры о крови. Всё можно привести в порядок. Даже Францию. Тяжело, но я не боюсь работы.
Я не отвечаю сразу. Не потому что нечего сказать. Сказать есть что. Очень много. Просто если открыть рот сейчас, ужин может стать политическим манифестом. А я голодный.
Двигаюсь дальше. Плечом. Через толпу. Не между людьми, а через них, потому что иначе здесь не пройти. Одни отходят сами. Умные. Вторых приходится сдвигать. Третьи смотрят недовольно, но это их личная трагедия. Я веду Персефону к стойке и чувствую её руку на локте. Лёгкая. Уверенная. Не мешает. Хорошо. Редкое качество для женщины и почти фантастическое для родственницы.
- Кровавая река? - подхватываю наконец, потому что вопрос про Египет всё ещё висит где-то рядом с этой пощёчиной. - Ещё один такой чемпионат - и Темза будет кровавой рекой.
Я протискиваюсь мимо какого-то широкого иностранца, который занимает место сразу за двоих. Ненавижу таких людей. Если уж родился шкафом, стой у стены.
- И Лаура тоже, - добавляю, потому что мысль наконец догоняет. - А потом и Сена. Для баланса.
Пусть знает. Пусть передаст дома. Если там кто-то считает, что кровь уже не та, значит, им просто давно не проливали ту самую кровь. Лягушатники расслабились. Завидуют, тут без вариантов. Я учился в лучшей школе мира, пока они в Шармбатоне мерялись, у кого юбка короче, а у кого поклон ниже. И это их мужчины? Шевалье? Французский волшебник - это человек, который красиво падает с метлы и потом пишет об этом письмо маме.
Мы добираемся до стойки. Свободного места нет. Конечно нет. Весь Лондон забит людьми, которые решили, что раз у них есть ноги, они могут стоять там, где мне надо пройти. У края стойки, рядом с выступом стены, есть хоть какая-то точка опоры. Не место. Место надо сделать.
Я высвобождаю локоть из пальцев Персефоны и вклиниваюсь между стеной и каким-то полуволшебником с лицом человека, которому в жизни часто отказывали. Он стоит слишком близко. Его стул тоже стоит слишком близко. Я двигаю сначала стул, потом его. На ярд. Может, меньше. Не измерял. Главное - теперь дышать можно. Он что-то бурчит, но я не понимаю. Наверное, валлиец.
Упираюсь локтем в стойку и разворачиваюсь так, чтобы спиной закрыть Персефону от зала. Ей не надо такое видеть.
- Огдена! - бросаю в сторону бара.
Голоса, смех, звон кружек. Мой заказ тонет в этом деревенском празднике легализации шума. Ничего. Повторю, когда сочту нужным. Или когда кто-то за стойкой вспомнит, что кто им оставляет деньги каждый день.
Я киваю Персефоне на место у стены. Там меньше чужих плеч, меньше чужого дыхания, меньше риска подцепить бедность. Когда она оказывается рядом, я смотрю на неё.
- Персефона! - Громко кричу, и притягиваю её к себе.
Целую в щёку крепко. Потом обнимаю. Не аккуратно, не светски, не этими касаниями воздуха возле лица. Нормально. Сжимаю, отпускаю, оставляю ладонь на её плече и разворачиваю её чуть к залу.
- Это моя кузина!
Пусть видят. Пусть запоминают. Пусть вся эта международная выставка результатов плохих решений их родителей понимает, что рядом со мной стоит Трэмбли. Почти местная. Испорченная континентом, но здесь уже не помочь.
Я возвращаю локоть на стойку и смотрю на неё с улыбкой. Широкой. Доброй.
- А что ты здесь делаешь?
Я стучу пальцами по стойке и снова бросаю взгляд в сторону бара. Огден сам себя не принесёт. Трагедия.
- А где твой муж? Или он уже всё?
Смотрю на неё внимательнее.
- А где вы живёте? Только не говори, что в Париже, я ещё не кушал.

Отредактировано Mason Tremblay (01.05.2026 13:46:11)

- А что мне здесь представлять? - вскидываю бровь. - Жасмин и здесь круглый год цветёт. Солнце заходит каждый день. Балконы тоже бывают. Это не французское изобретение.
Я упираюсь обоими локтями в барную стойку и смотрю на неё, пытаясь понять, где мне надо восхититься. Франция большая. Старая. Красивая местами. Разношерстная. Там замки, дуэли, призраки, древние проклятья, тайные погреба, тёлки в откровенных платьях и мужчины, которых хочется столкнуть с лестницы за одно только лицо. Я всё это помню. А она говорит мне: жасмин, солнце и балкон. Великолепно. У нас в Англии тоже есть жасмин. И солнце. Иногда даже в один день. Балкон я тоже видел. На него выходят, стоят, смотрят вниз и думают, что стали сложнее как личность. Что у ведьм в головах творится - не знаю. Красиво расскажет про горшок с травой, и уже сама верит, что продала тебе рай.
- Спасибо, - киваю бармену, когда передо мной наконец ставят Огден.
Беру чарку и опрокидываю залпом. Маленькая. Смешная. Такие, наверное, гномы придумали, чтобы нормальный человек десять раз просил долить и чувствовал себя попрошайкой. Ещё не успеваю сглотнуть, а уже стучу ладонью по стойке. Ещё одну. Не надо на меня смотреть, просто наливай. Мир сегодня слишком громкий.
Огден прожигает горло правильно. Без нежности. Без вопросов. Вот это благородный напиток. Не строит из себя сложную философию, не пахнет цветами, не требует бокал с тонкой ножкой. Просто входит и делает жизнь понятнее. Я с удовольствием выдыхаю пар лучшего в мире напитка и чувствую, как мысли становятся на места. Не лучше. Просто ровнее. Так легче судить людей.
История о муже тоже не впечатляет. Эдмон занят виноградниками. Ну класс. Мужик следит за виноградом. Великая судьба. Стоит между лозами, щурится, трогает ягоды и делает вид, что понимает, где там будущее семьи. Люди вообще не умеют обращаться с виноградом. Это эльфийское царство. Вот кто должен ходить между лозами - эльфы. Тонкие, мерзкие, тихие. Но я этого вслух не говорю. Не хочу выставлять мужа тупым перед женой. Я джентльмен.
- Ну классно заниматься виноградниками, - говорю с серьёзным лицом. - Это очень благородно и…
Я ищу второе слово. Нормальное. Красивое. Чтобы не звучало как твой муж говорит с кустами.
- …благородно.
Широко улыбаюсь.
Отлично выкрутился.
Виноградники. Какие к Салазару виноградники? Он вообще нормальный? У него жена уезжает одна в Лондон на чемпионат мира, а он остаётся нюхать лозу. Это или доверие, или тупость. Обычно это одно и то же, просто идиоты называют первое словом подороже. Не удивительно, что у них детей нет. Наверное, бегает к какой-нибудь эльфийке под лозу. Маленькая, ушастая, вся в виноградной пыли. Мерзость. Нет. Лучше не представлять. Уже представил. Хуже стало. Хотя слегка возбуждает.
Я беру вторую чарку, когда её наконец ставят, но на этот раз не пью сразу. Держу в пальцах. Надо не потерять нить разговора, а то начну думать об Эдмоне под лозой, и ужин закончится плохо.
- А где этот Экс? - спрашиваю, щурясь. - В Нормандии?
Первый раз слышу. Значит, захолустье. Возможно, красивое захолустье. Место маленькое, название звучит так, будто его придумал человек с шарфом. Экс. Что это вообще за название? Звучит как часть названия города, которое не довели до конца.
Я стучу пальцами по стойке. В голове наконец появляется нормальная тема. Выставочный зал. Вот это уже интереснее жасмина, балконов и мужа с виноградной романтикой. В Лондоне семейный фонд — это не ой, я приехала посмотреть на закат. Это нормальные слова.
- А где твой выставочный зал будет? - спрашиваю, поворачиваясь к ней уже внимательнее. - Место нашла? Где именно? Диагон? Ноктюрн? Возле Министерства? Или вы хотите что-то приличное, но не в центре этого скотного рынка?
Я делаю глоток, меньше первого, и продолжаю, пока мысли идут ровно.
- Что выставляться будет? Картины? Артефакты? Семейные вещи? Или просто дорогие предметы, на которые старики смотрят, кивают и делают вид, что понимают искусство? Аукционы будут? Закрытые вечера? Приёмы? Постоянная работа или приехала, открыла, всех очаровала и уехала обратно к жасмину?
Я смотрю на неё прямо. Теперь мне реально интересно. Не потому что выставки меня трогают. Меня трогают только редкие вещи: хорошая выпивка, красивые тёлки, власть, квиддич, правильные фамилии и я. Но зал в Лондоне — -то полезно. Особенно если там будут собираться люди, у которых есть деньги, влияние и слабые места.
- Работников где нашла? - добавляю. - Местных наняла? Французов привезёшь? Охрану кто ставит? Документы уже готовы? С Министерством говорила? Кто будет приглашён на открытие?
Я снова стучу пальцами по стойке и прищуриваюсь.
- И главное: там будут вечеринки? Потому что если ты открываешь в Лондоне зал без нормальных вечеринок, это пыльная комната.

Отредактировано Mason Tremblay (06.05.2026 14:01:24)

- О-о-о, Прованс? Прованс я хорошо знаю!
Я сразу выпрямляюсь и даже убираю локти со стойки. Уважение поднимается во мне тяжёлое, настоящее, редкое. Почти неприятное. Прованс - это уже не жасмин в горшке и балкон для скучающих ведьм. - Прованс - это серьёзно. Я читал одну дедову книгу. Очень правильную книгу. Мне понравилась.
Кладу пустую чарку на стойку и стучу по дереву, чтобы принесли ещё. Костяшки бьют резко, громко, с нужным весом. Поворачиваю голову к бармену.
- Эльфийского вина леди, - бросаю ему.
Пусть попробует нормальное вино. Настоящее. Не эти французские обиды в бутылке. А пока мне надо рассказать ей о Провансе, потому что она, кажется, сама толком не понимает, где живёт. Наклоняюсь ближе, опираюсь одним локтем о стойку и чуть разворачиваюсь к ней плечом, чтобы не орать через весь этот свинарник.
- Там сильные персонажи берут. Слабые терпят. Магическая аристократия решает. Остальные существуют вокруг нас: подают, молчат, открывают двери, держат задницей свечи, греют постели и не портят воздух своими жалкими воплями о справедливости.
Прикрываю глаза и медленно киваю. Пальцы сами перестают стучать по стойке.
Да. Вот это порядок.
- Не министерства с их соплями. Не чинуши с сальными волосами, которые дрожат над репутацией и перед своей толстой женой. Нет. Там люди понимают: власть без стыда - это не порок. Это порода.
Когда напитки приносят, я сразу беру свою чарку. Два пальца на стекле, большой палец у края, движение короткое. Осушаю залпом и снова ставлю на стойку. Не ставлю - бью дном. Ещё. Жестом пододвигаю Персефоне вино, чтобы не сидела с пустыми руками. Ей предстоит слушать дальше.
- Мне понравились тамошние персонажи, - говорю почти нежно и улыбаюсь уже шире. — У них были дома, кровь, титулы, слуги, запертые комнаты, где они творили над крестьянами всё что хотели, и нормальное отношение к миру. Никаких оправданий. Никаких моральных сомнений. Никакого страха перед законом. Никакого можно мне?. Конечно можно.
Я тычу пальцем в стойку.
- Если тебе приходится спрашивать, значит, пора надевать ливреи.
Слово хорошее. Я тоже в той книге вычитал. До конца не понял, что это. Какая-то одежда для лакеев. Или для гарсонов. Не помню. Суть одна.
Я улыбаюсь и забираю следующую чарку, когда её ставят передо мной.
- Там главная героиня, кажется, всё время страдала. Ну это её функция в книге. Некоторые люди рождены, чтобы страдать красиво и удовлетворять чужие желания. Очень древняя роль. Почётная даже.
Делаю глоток и смотрю на Персефону так, чтобы она поняла: я объясняю важные вещи. Не просто болтаю. Хотя болтаю тоже отлично.
- Так что да. Прованс мне нравится. Если там действительно солнце, камень, вино - прекрасное место. Очень культурное. Я бы даже сказал, цивилизованное
Опять киваю. Пальцами кручу чарку по стойке, ловлю свет в стекле и думаю, что замок там был бы неплох. Камень. Двор. Погреб. Несколько комнат, куда нельзя заходить без разрешения. Нормальная жизнь.
Да. Прованс мне нравится. Неплохо было бы иметь там замок. Может, я бы даже переехал. Кто знает. В Британии меня, конечно, почти ничего не держит. Только Тёмный Лорд и братишки. Без меня они долго не протянут.
Потом я слушаю про выставочный зал и киваю. Уже не так широко. Внимательнее. Она говорит про документы, здание, призраков, закрытые вечера, охрану, работников, и это уже нормальный разговор. Не жасмин. Не закаты. Дело.
- Ну да. Всё правильно. Так надо.
Я беру бокал, который мне не нужен, потом ставлю обратно. Главное, чтобы выставка была нормальная. Как она всё устроит - уже не моя беда. Пусть почувствует уверенность и сделает всё как надо.
- Конечно знаю, - беру очередную стопку и стучу ею о её бокал. Стекло звенит приятно. - Если я кого и не знаю, то знакомлюсь.
С художниками та ещё беда. Половина - психи, вторая половина - бедные психи. Но иногда среди них попадаются полезные. Я чуть откидываюсь от стойки, оглядываю зал поверх её плеча, потом снова возвращаю взгляд к ней.
- Есть, например, одна ведьма. Блишвик. Длинные ноги, но в остальном хамка каких поискать надо. Ещё и Гриндельвальда поддерживает. Не знаю, стоит ли тебе так рисковать репутацией, но если хочешь скандалов - вариант неплохой.
Я делаю глоток и довольно выдыхаю, чувствуя, как Огден проходит по горлу и встаёт внутри правильным теплом.
- Я ей с подругой как раз недавно помешал устроить какую-то хрень в Гринготтсе. Между прочим, просто зашёл деньги снять.
Развожу руками, ладони вверх, плечи чуть поднимаются сами.
- Такой я человек, Персефона. Захожу за своими деньгами - спасаю финансовую систему. Не могу пройти мимо чужой беды.