Министерство магии Великобритании умело производить впечатление.

Не обязательно хорошее - но внушительное.

Лоренцо уже успел понять это за тот короткий срок, что находился в Лондоне. Здесь даже страх пытались оформить по правилам: пропусками, служебными записками, строгими распоряжениями, траурными лентами на мантиях и вежливыми фразами, которыми чиновники прикрывали собственное бессилие так же аккуратно, как закрывали папки с неудобными документами. В этом было что-то почти трогательное и одновременно опасное.

Он шёл по коридору Отдела международного магического сотрудничества в сопровождении министерского служащего, чьё имя успел услышать, запомнить и почти сразу отложить в ту часть памяти, где хранились сведения малой практической ценности.

Слухи о гибели министра Минчума уже разошлись по континенту. Официальные сообщения были сухими, соболезнования безупречными, а реакции осторожными. Никто не спешил вслух называть Британию слабой. Слишком старый игрок, слишком опасная история, слишком много семейных и политических связей тянулось через Ла-Манш, чтобы позволить себе открытую грубость. Но Лоренцо знал, как звучит молчание иностранных ведомств. Оно было не менее выразительно, чем заголовки «Пророка».

Сколько погибших? Кто допустил прорыв? Почему министр остался без должной защиты? Насколько глубоко Пожиратели смерти проникли в систему? Что делает Гриндевальд? И главный вопрос, который никто пока не формулировал прямо: сможет ли Британия удержать свою войну внутри собственных границ?

Лоренцо остановился у двери, к которой его подвели. На табличке значилось имя Родольфуса Лестрейнджа. Советник министра по вопросам международного сотрудничества.
Фамилия была знакомая. Не лично - пока нет, - но фамилии такого рода редко нуждались в личном знакомстве, чтобы присутствовать в разговоре. Лестрейнджи принадлежали к тем старым британским домам, о которых на континенте говорили с той особой смесью почтительности и настороженности, какая обычно предназначалась для древних клинков: вещь красивая, дорогая, с историей, но брать её в руки без понимания баланса не стоило.
Лоренцо не любил делать выводы по фамилии. Это было плохой профессиональной привычкой аристократов и хорошей дорогой к ошибке. Он слишком часто видел людей, которые прятали ничтожество за гербом, и людей без родословной, державшихся с достоинством старых королей. Но фамилия всё же имела значение. Не как приговор, но как контекст. Но контекст в политике иногда значил больше правды.

- Мистер Лестрейндж ожидает вас, синьор Витале, - сказал служащий, с облегчением почти незаметно выдохнув, словно именно перед этой дверью его обязанность заканчивалась.

- Благодарю, - ответил Лоренцо.

Служащий постучал. После разрешения дверь открылась. Кабинет оказался именно таким, каким и должен был быть кабинет человека, привыкшего не объяснять свою значимость. Просторный, но не кричащий; дорогой, но не вульгарный. Тёмное дерево стола, тщательно выверенный порядок бумаг, несколько предметов, поставленных так, чтобы выглядеть случайными, но сообщать посетителю ровно то, что требовалось: вкус, положение, принадлежность к кругу людей, для которых власть - не событие, а среда обитания. Свет магических ламп был приглушённым, почти вечерним, хотя день ещё не закончился. За окном Министерства, если в этом здании вообще можно было говорить об окнах в обычном смысле, лежал искусственный свет - вежливая имитация погоды, которой здесь предпочитали управлять.

Лоренцо вошёл без спешки. Он был одет не в дорожную мантию, а в серый костюм в тонкую, едва заметную полоску, слишком континентальный для большинства британских чиновников и слишком сдержанный, чтобы выглядеть вызывающе. Широкие лацканы, тёмный галстук, безупречно сидящий жилет, шляпа в руке - не дань моде, а привычка человека, который хорошо знает, что внешний вид иногда говорит за тебя до того, как ты произнесёшь первое слово. Поверх костюма - строгая тёмная мантия, снятая у входа и сложенная на предплечье. Волшебная палочка находилась не демонстративно, но доступно. Лоренцо не относился к людям, которые забывают о расстоянии между рукой и оружием.

Он снял шляпу ещё до того, как полностью пересёк порог. Не из почтительности, а уважения к должности.

- Синьор Лоренцо Витале, - представил его сопровождающий, хотя в этом уже не было необходимости.

Лоренцо перевёл взгляд на хозяина кабинета. Родольфус Лестрейндж производил впечатление человека, которому не приходилось специально стараться, чтобы выглядеть уместно среди тёмного дерева, дорогих чернил и закрытых дверей. Высокий, выверенно спокойный, с той холодной вежливостью, которая часто заменяла старым семьям и любезность, и угрозу. В нём не было чиновничьей суетливости. Была скорее хищная неподвижность, присущая людям, которые привыкли, что разговор можно вести так же точно, как партию в шахматы. Лоренцо отметил это без неприязни. Люди, умеющие владеть собой, всегда были интереснее тех, кто слишком быстро показывал зубы.

- Мистер Лестрейндж, - произнёс он по-английски, с мягким итальянским акцентом, достаточно заметным, чтобы напомнить о его происхождении, и достаточно сдержанным, чтобы не превращать речь в экзотику. - Благодарю, что нашли время для встречи.

Он слегка склонил голову. Ровно настолько, насколько требовал протокол между двумя людьми, не состоящими в подчинении друг у друга. Служащий исчез почти бесшумно, оставив дверь закрыться за собой. Лоренцо остался стоять у стола, не занимая места без приглашения. В этом тоже был протокол. А ещё - возможность дать хозяину кабинета первым обозначить правила пространства. В чужой комнате слишком многое становилось понятным по тому, как именно тебе предлагали сесть: напротив, сбоку, у дальнего края стола, ближе к свету или спиной к двери.

Он позволил себе один короткий взгляд на раскрытые бумаги, лежащие на столе, но не задержал его дольше допустимого. Не нужно показывать интерес к документам раньше, чем их предложат. Заинтересованность - тоже слабость, если её предъявить не вовремя.

- Насколько я понимаю, - сказал Лоренцо, - сегодняшняя встреча касается порядка обмена сведениями после событий двадцатого августа и тех вопросов, которые итальянское ведомство уже направило через официальный канал.

В кабинете советника министра слова следовало выбирать так, чтобы они не давали собеседнику лишнего повода говорить о тоне вместо сути. Но саму суть Лоренцо помнил хорошо. Стадион. Дым. Инферналы. Паника. Погибший министр. Сотни тел. Всякая дипломатия после массовой смерти начиналась с того, что живые договаривались, какие слова можно использовать, не портя отношений.

- Моя сторона, разумеется, ценит готовность Министерства магии Великобритании к сотрудничеству, - продолжил он с той мерой официальности, которая могла означать и благодарность, и сомнение в её основаниях. - Особенно с учётом обстоятельств, в которых сейчас работает ваше ведомство.

Лоренцо перевёл взгляд на ближайший стул, затем снова на Родольфуса.

- Надеюсь, я не отрываю вас от более срочных дел.

Это была вежливая фраза. Почти пустая. В таких фразах и начинались настоящие разговоры. Пока он ждал ответа, его лицо оставалось спокойным.