Утренний страх улегся, и к вечеру его место заняла усталость, тяжелым свинцом улегшаяся в висках, свившая гнездо где-то в солнечном сплетении, медленно тянущая и подтачивающая силы. Хотелось вернуться в Хогвартс, выпить умиротворяющий бальзам и крепко уснуть. Хотя бы на сутки исчезнуть для этого мира, чтобы по пробуждении почувствовать в себе возможность и силы справиться с тем, что происходит.
И с тем, какие картины нарисовали слова юной волшебницы — хаос, крики, вспышки заклинаний, предательство, совершённое чужими руками. С тем, каким было лицо Марлин, когда она об этом рассказывала. И с тем, что она ничем не может им помочь.
И уже на выходе из больницы с фонарного столба к Минерве спикировала министерская сова.
«Приказ» — негласный, но недвусмысленный — поступивший от Амелии, был ожидаем и являлся вопросом времени. Правда, Минерва всё же надеялась, что у неё получится этого избежать, что к ней не обратятся. Более того, предстояло решить, что делать с тем, что она узнала от Марлин. А то, что мадам Боунс рано или поздно узнает, что МакГонагалл навещала свою бывшую ученицу, сомневаться не приходилось — это тоже было вопросом времени.
И до чего же ситуация казалась безвыходной. Слишком много волшебников за один раз попало в больницу, чтобы списать это на случайность или прикрыть иными, отличными от пожара в особняке Тилли Ток, событиями. Неудивительно, что у Отдела правопорядка возникли закономерные и логичные вопросы.
Но пока что ей просто предстояло “выполнить задачу”, а заодно услышать уже известную историю с другой стороны. Не с позиции раненых героев Ордена, а из уст того, кто оказался пешкой. Но сделать это нужно было с умом. Питер всегда был таким… робким и пугливым. И Минерве было трудно даже представить, какой может оказаться его реакция даже не её появление.
Прогоняя в мыслях различные варианты для начала диалога, Минерве очень удачно в атриуме встретился МакФерлeн. Глава отдела магических игр и спорта словно совсем не изменился со школьных лет, и МакГонагалл не без удовольствия скоротала за коротким разговором с Хэмишем минуты ожидания, пока не приметила в толпе спешащих по домам служащих Питера. Так низко опустившего голову, поглядывающего на окружающий мир украдкой, словно он хотел, всеми силами желал раствориться в толпе.
Извинившись и быстро попрощавшись, Минерва направилась к нему. Она не стала окликать Петтигрю издалека — это спугнуло бы его окончательно. Поэтому просто подошла, словно невзначай встав на его пути. Спокойно. Без угрозы, но и без возможности пройти мимо.
Их взгляды встретились. В его глазах читалось всё: леденящий страх, стыд, мольба не замечать его. Именно этого Минерва и ожидала. Жертва, — пронеслось в голове ведьмы, и сердце болезненно сжалось. Но не от жалости — от холодного понимания, насколько непростым будет этот разговор. И что жалость Питер, скорее всего, воспримет как слабость, а паника лишь заставит его замкнуться в себе.
— Мистер Петтигрю, — голос Минервы прозвучал ровно, без привычной для класса стальной отточенности, но и без фамильярности. Низкий, спокойный тон, который требовал внимания, но не пугал. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её лицо было маской профессиональной, спокойной сдержанности. — Я как раз вас искала.
Она сделала небольшую, но значимую паузу, давая этим словам осесть.
— Пройдёмте со мной, — она не спросила, есть ли у него время для этого разговора, потому что точно не найдется. Как и желания. И просто мягко, но не оставляя пространства для манёвра, кивнула в сторону выхода из Министерства.
Всё же именно здесь не самое удачное место для разговора, а с улицы можно будет аппарировать в место более тихое и располагающее к разговорам. Впрочем…
— Если вы куда-то спешите, то мы можем сделать это по пути, — будет совсем нечестно красть чужое время. — А мне нужно с вами поговорить о вчерашнем дне. Официально.
Она подчеркнула последнее слово, посмотрев на Питера и поймав его взгляд. Официально. Это значило — не как бывшая учительница с бывшим учеником, не как сочувствующий друг. Это значило — как представитель Министерства, которому нужно составить ясную картину происшествия. Этот статус снимал с неё налёт личного интереса и давал ему формальные рамки, в которых чисто теоретически можно существовать.
И взгляд МакГонагалл, который она снова бросает на своего бывшего студента, полон не осуждающего любопытства, а сосредоточенного внимания.

Питер выглядит так, словно готов рассыпаться в прах от одного её взгляда. И в его словах о Ремусе Минерва улавливает дрожащую правду и эхо собственной недавней, душащей тревоги — той, что сжимала горло по дороге в Мунго. На миг от этого что-то внутри неё дрогнуло и смягчилось... Но только на миг. Прямо сейчас она не может позволить себе ни сочувствия, ни личных симпатий. Нужно понять, как из всего этого выкрутиться… если, конечно, получится.
В противном случае ей останется лишь принести Амелии Боунс ту правду, что она ищет и ждёт, потому что пытаться обмануть главу Отдела обеспечения магического правопорядка глупо и самонадеянно. Тем более что мадам Боунс, словно упорная, не знающая устали гончая, уже взяла след и теперь своего не упустит.
Когда они выходят на тихую улицу, где фонари начинают бороться с наступающими сумерками, Минерва останавливается и оборачивается к Питеру.
— Навестить друга в больнице — хорошее дело, — и в интонации её голоса, обычно такой безличной, появляется лёгкая, едва уловимая тень чего-то, что можно принять за одобрение. — Больничная еда оставляет желать лучшего, а я знаю одну булочную неподалёку, у них прекрасная сдобная выпечка. Если вы не против, можем заглянуть по пути. Идти с пустыми руками как-то негоже.
И это не просто жест вежливости, а попытка перекинуть хрупкий мостик через пропасть его страхов, перевести разговор из плоскости ожидаемого, давящего допроса к простому, почти бытовому совместному действию. Дать Питеру простую, понятную, безопасную задачу: выбрать булочки. Пусть он хоть на секунду переключится на что-то простое и осязаемое — на запах дрожжей и корицы, на выбор между маковым рулетом и слоёной ватрушкой.
И Минерва первой, без спешки, но и не медля, направляется в сторону выхода из переулка. Она слегка сбавляет шаг, чтобы на этот раз они шли не как «ведущая и ведомый», а вровень.
Какое-то время они идут молча, отдаляясь от Министерства. Звуки города — далёкий гул машин, чьи-то шаги, шорох плаща — кажутся приглушёнными, обволакивающими. А повисшая между ними тишина ощущается неловкой и густой, но Минерва не торопится её нарушать, давая Питеру немного времени привыкнуть к своему присутствию рядом.
И лишь когда они сворачивают на более тихую, почти безлюдную улочку, она наконец нарушает молчание. Её голос звучит негромко, но с той чёткой, безоценочной ясностью, которая заставляет слушать, отсекая всё лишнее.
— События в доме Тилли Ток привлекли много внимания, мистер Петтигрю, — начинает она, глядя прямо перед собой, а не на него, сознательно снимая с него груз прямого взгляда. — И попадание в больницу такого количества молодых стажёров Министерства… многим не кажется простой случайностью.
Сделав небольшую, но ощутимую паузу, Минерва даёт этим словам осесть в настороженной тишине.
И спрашивает тише, но от этого не менее отчётливо:
— Вы же тоже были там в тот день?
Вопрос простой, прямой и обезоруживающе конкретный, лишённый намёка на обвинение, но от этого не менее острый.