Фраза Джона — «ты выглядишь не лучше» — повисает в воздухе, холодная и отстраненная, как лезвие бритвы. И в ней есть доля правды. Фенрир чувствует эту правду в ноющем ребре, в липкой слабости, пропитавшей мышцы, в той самой головной боли, что гнездится у основания черепа. Он не спит. Он почти не спит с того дня, если не брать в расчет короткие периоды забытья, когда усталое тело просто забирает своё. Он не покидает это подземелье, старается как можно меньше попадаться другим на глаза, но и не скрывает своего присутствия и… ждет. Боится того, чего ждет. И боится уснуть, чтобы по пробуждении понять, что он упустил то, на что не способен повлиять.
Он не отвечает на усмешку. Просто смотрит. Впитывает вид Джона — сломленного, но не согнувшегося до конца. И всё это так на него похоже. Упрямство, которое одновременно восхищает и раздражает до зубного скрежета. Потому что это упрямство — отражение его собственного выбора, только зеркальное, обратное. Они оба уперлись, каждый в свою стену. И теперь один стоит за решеткой, а другой… пусть и по одну сторону, но, в действительности, должен быть за ней. Эта разница в любом случае призрачна. Прутья есть и у него, просто невидимые. Из страха, долга, проклятых обязательств.
Он ждёт вопроса, единственный логичный и правильный в этой ситуации, но Джон молчит.
«Зачем ты пришел, Сэм?» — Он слышит это, словно наяву. Знает, что голос Джона не дрогнет, но в нем прозвучит усталая обреченность, которая окажется острее, чем любой выкрик.
«Не ходи», — снова царапает внутри. Но он уже здесь. И нужно что-то сказать, даже если вопрос не задан. Даже если молчать хочется больше всего на свете. И не эту жалкую пародию на светскую беседу о внешнем виде, а что-то… настоящее. Последнее, что прольется между ними в этом ледяном склепе, прежде чем все закончится.
Фенрир отрывает спину от прутьев, делает шаг вперед. Не угрожающе, а скорее неловко. Словно тело не знает, как ему действовать: атаковать человека, который фактически является его противником и врагом, или… или обнять его, как брата, которого видит в последний раз.
Недовольно коротко выдохнув, он осторожно присаживается у соседней стены и не сдерживает облегченный выдох, когда находит спиной опору в холодной стене.
Позволяет себе секунду, две, три промедления и паузы, чтобы попытаться собраться с мыслями.
— Я пришел, — начинает он, и голос звучит хрипло, непривычно тихо для этих каменных стен, — потому что… — «Должен был это сделать»? Он не знает… Не уверен в том, что «должен» — подходящее слово.
Потому что действительно «должен» и «обязан» он множеству других вещей. И не все ему по нраву.
Глядя на грязный камень у своих ног, Фенрир неопределенно пожимает плечами.
— Я не могу тебя спасти, — он не может дарить ему даже намек на эту слепую надежду. Спасения нет.
— И я пришел, — повторяет он и с усталым выдохом щепотью сжимает переносицу, закрывает глаза. Мысли путаются, боль ворочается под ребрами и у основания черепа. Но от невозможности подобрать нужные и подходящие слова как-то многим хуже и тяжелее, чем от физических ощущений.
— Я не совсем знаю, как это объяснить, но… Я не хочу просто смотреть со стороны, как тебя проведут мимо, а потом… слышать из-за двери, как всё случится… Это было бы трусостью. А я, — он издает короткий, беззвучный смешок, — я, черт возьми, уже достаточно трус.
Он, наконец, возвращает взгляд на Джона. На его лицо, которое когда-то знал лучше своего. И даже под явственными отпечатками из усталости, муки и причиненной боли оно всё ещё узнаваемое и знакомое.
— Я пришел, — говорит Фенрир в третий раз, и в его голосе впервые за всё время звучит не хриплая усталость, а что-то тяжелое и живое, — потому что… должен? Оказаться здесь и посмотреть тебе в глаза. Должен запомнить, во что это превращается. Во что я это превращаю.
Он делает паузу, глотая ком в горле. И воздух вокруг отравлен не только запахами, но и тишиной и ожиданием.
— Прости, — выдыхает Фенрир, и это слово вырывается само, словно против его воли. Маленькое и бесполезное, которое ничего не изменит. Ни для Джона. Ни для него.
— И… вот, — ладонь ныряет в карман куртки, и он достает спелую грушу, протягивает её на ладони Джону.
Будет забавно, если Джон решит, что он хочет его отравить. Но в этом он тоже в своем праве, ведь о доверии не может быть и речи.