ГЛАВА I:
Ты – моя погибель, моё проклятие, моё наваждение.

— Предупреждаю, он сегодня не в духе, — сказал низкорослый волшебник, обернувшись к Ксено и жестом предложил следовать за собой.

Небольшая деревушка прижалась к краю леса Гриздейл, словно испуганный ребенок, ищущий защиты у материнской юбки. Каменные домики, поросшие мхом и увитые плющом, казались продолжением лесного массива, а воздух здесь был пропитан запахом хвои, влажной земли и едва уловимым ароматом магии. Таверна «Нюхлерова заначка» оказалась самым оживленным местом в этих краях, хотя «оживленным» здесь означало, что в ней не всегда царила абсолютная тишина.

Снаружи таверна выглядела потрепанной, даже жалкой. Вывеска с изображением нюхлера, торчащего из кошелька, облупилась и потрескалась. Окна были тусклыми и почти непрозрачными от пыли и грязи. Но, переступив порог, посетитель попадал в мир тепла и уюта, насколько это вообще можно было ожидать в таком месте.
Внутри пахло дымом, элем и чем-то неуловимо пряным — возможно, от блюда дня, которое хозяйка, крепкая женщина по имени Марта, держала в строжайшем секрете. Деревянные столы и скамьи были вытерты до блеска бесчисленными посетителями, а очаг в огромном камине пылал с такой силой, что жар чувствовался даже на другом конце комнаты. Мебель, казалось, сама собой подстраивалась под посетителей: стулья становились мягче, а столы — просторнее. Метла время от времени самостоятельно проходилась по полу, сметая упавшие крошки да распугивая мышей, что ловко шуршали под полом. Здесь можно было отведать пирог с сонными ягодами, заставляющий забыть обо всех печалях, или выпить эль, сваренный на лунном свете, дарующий сновидения о будущем.

По легенде, когда-то много лет назад Алан Драбен был кавалером — роялистом, сторонником короля Карла I и его сына Карла II во время Английской гражданской войны. После смерти он решил сменить ремесло и стать писателем, известным как своими захватывающими романами о трагической судьбе, так и более лёгким чтивом. Его серия книг о маггловской девушке, влюбившейся в вампира, долгое время пользовалась популярностью, причем в обоих мирах. Некоторые свои книги Алан публиковал под псевдонимом и в мире магглов.

Но всё его творчество словно восстало против него, срывая не только сроки сдачи рукописи, но и саму первоначальную идею.

Призрака трясла мелкая дрожь, пронизывающая самое его эфемерное естество. Комната, и без того мрачная и унылая, казалась сейчас склепом его писательских амбиций. Перед ним, на полу, валялись скомканные листы бумаги, исписанные отчаянными попытками вдохнуть жизнь в историю, которая упорно отказывалась повиноваться. Он метался по комнате, беззвучно воя от бессилия.
— Нет, нет, это не то! Совсем не то! — вопил призрак, чувствуя, как его некогда светлая идея превратилась в уродливую карикатуру на саму себя. Он задумывал величественную трагедию, полную глубоких переживаний и неожиданных поворотов, но герои его, словно взбесившиеся марионетки, плясали под какую-то свою, никому не ведомую дудку. Он пытался их направить, уговаривал, даже угрожал, но все было тщетно! Главный герой, вместо того чтобы совершить благородный поступок, трусливо сбегал с поля боя. Героиня, которой он пророчил блестящую судьбу, превратилась в сварливую мегеру. Сюжетные линии, которые он так тщательно сплетал, распадались, словно гнилые нити.

Призрак схватился за голову, не в силах вынести этого кошмара. Он чувствовал, как его творческая энергия утекает сквозь пальцы, оставляя лишь пустоту и разочарование. Все его планы, все его надежды разлетались в прах, как старый, истлевший пергамент. Он словно стоял на краю бездны, глядя в пропасть своего писательского провала. От отчаяния, от бессилия, от осознания того, что его шедевр превращается в бездарную писанину, призрак начал рвать на себе волосы. Они сыпались на пол тонкими полупрозрачными нитями, напоминая о том, что даже у бессмертного духа есть предел терпения.

— Господин Драбен, я привел того, кого вы ждали.

Призрак медленно поднял голову. Лицо, обрамленное темными волосами, было испещрено шрамами, а глаза горели каким-то нездоровым огнем. Он окинул Ксено ледяным взглядом, от которого по спине пробежал бы холодок.

— Ты тот, кто рискнул откликнуться на мое объявление? — прорычал он хриплым голосом, словно долго кричавшим. Но спустя мгновение, когда дверь закрылась и в комнате не осталось лишних ушей, призрак встал из-за стола, стремительно подлетел к гостю и рухнул перед ним на колени, вцепившись руками в его брюки.
— Мне нужна помощь, пожалуйста! Я щедро заплачу!

Круг для игрока продлится до 22:00 9.11.

Отредактировано Game Master (2025-11-06 23:59:19)

На мгновение Алан онемел. Он ожидал всего: испуганного вскрика, подобострастного поклона, делового и холодного расчета. Но не этого. Не этого спокойного, почти домашнего жеста. Гость не просто сел на пол — он растворил формальность пространства, превратил склепообразную обитель призрака в нечто вроде гостиной. Жар отчаяния, пылавший в писателе, будто наткнулся на внезапную прохладу.
Чужие слова «забудьте про оплату» повисли в воздухе абсурдным, немыслимым заявлением. В мире, где всё покупается и продается, даже посмертные советы, это прозвучало как глас с того света, на котором Алан, в каком-то смысле, и находился.

— На холодную голову? — просипел мужчина, и его пальцы, все еще вцепившиеся в одежду, чуть ослабили хватку.
Он смотрел на своего гостя, на это странное, умиротворенное лицо, на позу, такую расслабленную и домашнюю, словно силился запомнить.
— У меня не было холодной головы со времен битвы при Нейзби. Кажется, я оставил её там, на том поле, вместе с телом.
Чужое спокойствие оказывается заразным. Дрожь, сотрясающая призрачный эфир, начала стихать, превращаясь из землетрясения в легкую рябь. Отодвинувшись назад, Алан попытался было встать, но в итоге тоже просто сел напротив, облокотившись локтями о согнутые колени.
— Алан Драбен, — представился он, кажется, что запоздало. И добавил: — Можно просто Алан.
Он провел рукой по лицу, силясь собрать воедино свои растерзанные и разнузданные эмоции.
— В чем дело... — горький смешок сорвался с призрачных губ. — Они не слушаются. Мои же собственные творения. Герои моего рассказа. Я выстроил для них величественный собор сюжета, а они... они упорно тащат меня в какой-то трактирный подвал, полный пошлых шуток и дешевых чувств!

Мужчина сгибается, сутулит плечи, словно волна накатившего на него бессилия имеет реальный вес.
— Это может показаться глупым или странным. Я знаю... знаю! Но обычно, когда я пишу, герои моих книг полностью подчиняются моему замыслу. Живут так, как я для них придумал. Но моя последняя рукопись... В ней всё не так! Всё началось с одной героини, а затем все остальные, следом за ней, словно отбились от рук!
Тяжелый вдох, ледяное дуновение медленного выдоха, в котором призрак попытался найти хоть крупицу спокойствия.
— Эта девчонка... Я уже всячески пытался на неё повлиять. Но она живая. Слишком живая. И у неё просто ужасный характер! Я — её создатель, а уважения ко мне не больше, чем к надоедливому старику, который пытается научить её жизни. Я не могу писать! Каждое слово дается с боем. Я уже и девчонку изолировал, уменьшил её значимость и роль, но все остальные отравлены её влиянием и бунтуют. Это нужно остановить! Как только не называли другие причину моего призыва к помощи: чушь, чертовщина, небылица. Говорили, что я сошел с ума. Но им просто не понять... А вы сможете...? Понять... и помочь?

Отредактировано Game Master (2025-11-07 12:47:59)

— ...Чудо.
«Или проклятие».
И в проклятие сэру Драбену поверить гораздо проще, потому что их он на своем веку, живом и мертвом, видел неисчислимые сотни, а вот чудеса… Определенно, это нечто более редкое и оттого ценное.

Брови призрака в изумлении ползут вверх. «Господин Пигмалеон». Это было... неожиданно лестно и до жути точно. И этот поклон — не подобострастный, а полный настоящего, пьянящего уважения к масштабу того, что с ним приключилось. В глазах напротив Алан видит тот самый огонёк, которого ему так не хватает при общении со своим издателем. Пламя, принадлежащее человеку, который видел чудо и знает, что это такое. И вместо того, чтобы откреститься и сбежать, жаждет его рассмотреть.
— Курите, конечно, — машет призрак рукой. — Может, ваш дым прогонит эту... эту творческую мглу. Или хотя бы добавит в неё новые оттенки. — И задумчиво добавляет: — И так, наверное, будет даже легче…

— Проклятие... — мужчина фыркает, и звук выходит похожим на шипение углей. — Проклятия банальны. Они ломают, калечат, уничтожают. А это... это живет. И да, — он пристально смотрит на своего гостя, — она именно что новая Галатея. Не просто фигура, созданная для обозначенных мною задач и целей, а индивидуум с собственными желаниями и стремлениями, самостоятельно выбирающая свой путь. И так не должно быть! Моё воображение не должно против меня так бунтовать!
Словно оттолкнувшись от пола, призрак взмывает в воздух и подлетает к своему рабочему столу.
— Читать эти черновики — бессмысленно. Это труп моего замысла, испещренный следами её неповиновения. Лучше я покажу вам всё, как оно есть сейчас. Приготовьтесь слушать.

Обернувшись к гостю, он достаёт из кармана своего жакета часы.
— Итак, ты стоишь на лесной тропе…

* * *

«Ты стоишь на лесной тропе...» — в густом и проникновенном голосе Рассказчика угадываются интонации Алана, и речь его приобретает те властные интонации, которых ему так не хватало за письменным столом, когда прытко пишущее перо записывало за ним его рассказ.
«Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь густой лесной полог, окрашивая всё в изумрудные полутона. Воздух звенит от зноя, а под ногами хрустит прошлогодняя хвоя. Тропа, на которой ты, Герой, стоишь, ведёт к одному-единственному месту — к старой и всеми забытой башне, что была давным-давно построена в самом сердце этого леса. И именно там, в самой верхней комнате, запертой на замок, томится Она».
Здесь, на этой территории вымысла, нет места для теплой таверны, как нет и несчастного автора и его гостя. Есть Рассказчик и есть Герой, вступивший на его территорию.

«Я заточил ее там от отчаяния, — признается Рассказчик, и в его голосе зазвучит горечь. — Пока она была на свободе, этот мир рассыпался на части. Мой замысел требовал от неё покорности судьбе, тихой жертвенности. А она... смеялась и противилась. И пока она полностью не уничтожила этот мир, я принял решение запереть её там, где она не сумеет причинить вред».

Голос Рассказчика понижается до шёпота, полного мрачной решимости.

«И потому слушайте мое задание, Герой. Доберитесь до башни. Проникните в её покои. И... убеди её смириться. Заставь играть ту роль, для которой я её создал — роль трагической, прекрасной принцессы, обречённой на страдания ради высшей цели. Объясните ей, что она является частью гармоничного замысла!»

Рассказчик замолкает, давая сказанным словам осесть.

«Или... если убедить не получится... тогда убей её...»

Круг для игрока продлится до 22:00 12.11.

Отредактировано Game Master (2025-11-10 20:16:09)

Алан моргает.
Дым вокруг завивается причудливыми узорами, и призрак с сожалением вспоминает, как когда-то умел выдыхать его ровными кольцами.
Иллюзия его слов, тонкая словесная вязь расползается, как кружево неумелой рукодельницы, рассыпается, как замок из песка. И вот вокруг уже знакомые до боли и отчаяния стены таверны.
— Все мы герои в своей собственной истории. А иногда и в чужих, — призрак пожимает плечами.
Слова про «не по-людски» и «упрямые смешливые девчонки» бьют как пощечина.
Фырканье автора выходит резким, полным досады.
— Глупости. Серьезная литература — это не про «смешливых девчонок». Это про трагедию, про судьбу, про вечные вопросы! — Писатель бессильно сжимает и разжимает пальцы. — Её место в стройной архитектуре моего замысла было предопределено! Она — жертва обстоятельств, песчинка в жерновах истории! А она… она хочет эти жернова сломать и рассмеяться мне в лицо!
Но даже произнося это, Алан и сам слышит слабость в своём голосе.
Он — пленник старинных традиций и того, что принято в магическом обществе называть «наследием». И даже после смерти Алану не обрести свободы, но окружающий мир действительно не стоит на месте, он меняется. Он, если будет угодно, в каком-то из смыслов растёт.
Отвернувшись, писатель слепо осматривает комнату, ставшую его пристанищем, пока взгляд не останавливается на столе и целом ворохе испорченных черновиков.

— Время идет… — тихо повторяет он сказанное. — Да, идет. Оставляя меня позади. Мой издатель требует трагедию, публика ждет от меня определенного стиля. А что, если… что, если я не могу? Что, если эта новая искра, о которой ты говоришь, — всего лишь свидетельство того, что я окончательно утратил свой дар? Или что мой дар угасает… Мне говорят, что я успешен, но о каком успехе они говорят? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Я придумываю сюжет от начала и до конца, а иногда от конца и до самого начала. Выстраиваю его, как иные возводят дома, величественные архитектурные сооружения, и боюсь оступиться, отойти от плана хотя бы на миллиметр, потому что кажется, что тогда всё. Гибель и крах! Но иногда я просто смотрю вокруг, на природу или быт живых волшебников, и происходящее вокруг возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Без плана. Без подготовки. Так, как оно рождается внутри и ложится на лист. Но ведь я не пейзажист. Я, пусть и мёртвый, но всё ещё волшебник, житель Магической Британии. Я люблю свою родину и наше общество и чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о нашем обществе. Об его проблемах и страданиях, об его будущем. Говорить о науке, о правах тех, кто живут рядом с нами, и прочее, и прочее. И я говорю обо всём, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука всё уходят вперёд и вперёд, а я всё отстаю и отстаю, как ученик, опоздавший на Хогвартс-экспресс, и, в конце концов, чувствую, что я ничего не умею писать. Ни сложные сюжеты, ни пейзажи. Я фальшив и фальшив до мозга костей, — грустно усмехнувшись, Алан добавляет, — которых у меня, увы, уже нет.
И теперь он чувствует не только собственную пустоту и ничтожность, но и страх. Ведь если он не был никогда по-настоящему, в собственных глазах, хорош раньше, то что же будет сейчас? Что будет, если свет увидит вот это его произведение? Если, конечно, оно всё же будет завершено…
Алану страшно.
Страшно продолжать, потому что он привык полагаться на собственный план и знать, что будет в конце.
И страшно — и малодушно! — уничтожить всё окончательно собственными руками. Вдруг это что-то настоящее?

Обернувшись к Ксено, он тяжело вздыхает. Во взгляде призрака нет гнева, лишь усталое смятение.
— Хорошо. Я согласен. Поговори с ней без моих условий.

Круг для игрока продлится до 22:00 15.11.

Мягкая, но непоколебимая уверенность в голосе Ксено похожа на глоток свежего воздуха в ставшей затхлой, посмертной реальности Алана.
И его слова отзываются внутри терпкой благодарностью и глухим, забытым стуком — не сердца, его у Алана точно нет, но чего-то более важного.
— Ценный союзник… — тихо повторяет он, не кидаясь за предложением печати, но взяв его во внимание, стараясь удерживать фокус на том, что сейчас первостепенно и важно. — Да. Возможно, вы правы.

И Ксено говорит.
Комната не плывет, не вращается, не меняется, но происходит магия более невероятная, чем от взмаха волшебной палочки. Ксено сам становится рассказчиком, вплетая себя в ткань истории с удивительной непринужденностью. Он видит лес его глазами, но чувствует его при этом своей кожей. И в озвученные детали вдыхается жизнь.

«Хорошо, — отзывается Рассказчик на желание собрать ягоды и цветы, — только…»

Он делает паузу, в которую проскальзывает тень тревоги.

«Будь осторожен».

«Я не просто изолировал ее. Я действительно пытался её исправить. Множество раз. Я насылал на нее тени её прошлого, заставлял стены башни шептать о долге и покорности, а по ночам в её сны пробирались кошмары, сотканные из моих собственных страхов. Я думал, это сломит её дух, заставит принять свою судьбу. А потом приходили и другие… Я не знаю, какая она сейчас. Она могла измениться, но не так, как я этого желал. Своими руками я мог выковать не сломленную жертву, а... Не знаю. Ожесточенного воина. Хитрую колдунью? Или... Или просто совершенно обезумевшее от одиночества создание, которое уже не отличит друга от врага. Мое воображение... Оно не всегда было к ней добрым. И последствия могут быть самыми непредсказуемыми».

Но, может быть, цветы и ягоды действительно смогут протянуть первую хрупкую ниточку к будущему перемирию?

«Просто будь готов ко всему».

Лесная тропа, петляя меж корней и замшелых валунов, ведёт всё глубже в сердце леса. Воздух, густой от хвойного аромата, напоен и другими, более тонкими запахами: горьковатой свежестью папоротников, сладковатым дыханием перезрелой земляники, что яркими каплями алеет в тени у корней деревьев, и едва уловимым, прохладным ароматом дикой мяты. Местами сквозь игольчатый ковёр пробивается кислица, её тройчатые листья, похожие на клевер, складываются в тени, а нежные белые цветки с сиреневыми прожилками кажутся призрачными фонариками, освещающими путь в сумраке. Чтобы осторожно собрать их, Путнику невольно придётся замедлить шаг, и в такие мгновения тишина леса, напоенная солнечными лучами, становится почти осязаемой.

И вот сквозь частую завесу сосен и елей показывается Башня. Тёмно-серая, поросшая по швам тёмным мхом, она врастает в скалистый утёс, словно порождение самого леса. Камни её неровные, временами будто оплывшие, а узкие, похожие на бойницы окна, кажется, что впитывают в себя дневной свет, не отражая его обратно. Никаких признаков жизни — лишь тяжёлая дверь из почерневшего дуба, окованная железом, да ощущение безмолвного ожидания, исходящее от древних камней.

P.S. В башню можно зайти и придумать, какая она изнутри.

Круг для игрока продлится до 22:00 18.11.

Тишина в башне густая, тяжелая, словно отлитая из расплавленного свинца. Пыль, взметнувшаяся с шагами Ксено, медленно кружится в единственном узком столбе света, падающем из приоткрытой двери. И его кашель, как и голос, звучит неприлично громко, словно оскверняя это гнетущее безмолвие.
Произнесённые слова повисают в воздухе и растворяются, не встретив ответа.

Можно успеть подумать, что это ошибка. Что башня и впрямь пуста, как сверху, из темноты, раздаётся тихий скрип ступеньки.

Не шаг. Скорее, тихий, осторожный звук сместившегося веса.
И потом ещё один.
Она спускается медленно, в действительности не скрывая своего присутствия, но и не торопясь навстречу незваному гостю. Осторожная, почти крадущаяся.
Сначала в полумраке появляется смутная тень, искаженная и вытянутая по спирали стены. Потом Ксено, может, разглядел ногу, босую, с длинными и темными, как у птицы, когтями. И, наконец, она появляется из тени, замерев на лестничном пролете в нескольких метрах от него.

Она совсем не похожа на принцессу из какой-нибудь сказки.
Её платье, когда-то, должно быть, прекрасное, теперь висит лохмотьями. Сквозь прорези проглядывается бледная кожа, покрытая в некоторых местах темными, почти черными чешуйчатыми наростами, в тусклом свете похожими на цвету на влажный сланец.
Черты лица до боли острые, скулы выступают слишком резко, а кончики ушей, торчащие из спутанных волос, откровенно заострены. Но больше всего поражают глаза. Хищные. Золотисто-янтарные, с тонкими вертикальными зрачками, которые сузились, безжалостно фиксируя его образ. В них нет ни капли человеческого тепла, лишь усталая, выжженная настороженность.

Она молча стоит несколько томительных секунд, изучая гостя, словно выискивая слабое место для первого и последнего удара. Лишь на крошечное мгновение её взгляд опускается на принесённые дары, прежде чем булавками снова впиться в незнакомца.
— Ты принес извинений? — Голос её оказывается низким, чуть хриплым, словно она долгое-долгое время молчала. — От кого? От него? Или это новая уловка? Сначала — подарок, потом — нож в спину. Я этот танец знаю. Я его веду с тех пор, как оказалась здесь.
Она делает шаг вперед, не угрожающе, но и не дружелюбно. Собранная, готовая к броску или к бегству.
— Он прислал тебя меня «исправить»? Сделать снова удобной? Безопасной? — В её голосе плескалась горькая, ядовитая усталость. — Или, может, ты здесь, чтобы просто прикончить уродца и покончить с этим раз и навсегда?

Она фыркает, прежде чем прошипеть:
— Уходи, — и её пальцы с длинными, почти когтеобразными ногтями непроизвольно сжимаются. — Уходи, пока можешь.

Круг для игрока продлится до 22:00 21.11.

Его слова — «живая и самостоятельная» — отзываются в ней странным эхом. Не теплом, а скорее новым видом боли, как будто к застарелой ране прикоснулись не для того, чтобы исцелить, а чтобы напомнить о её существовании. Она видит его жест — открытые, перепачканные соками леса ладони. Видит стыд, мелькнувший в его глазах, когда он понимает, что принес лишь собственные извинения, хотя ему не за что извиняться, а не покаяние её творца. Это была не ложь. Ложь пахнет иначе. Это было... наивное заблуждение. И это было почти так же опасно.

Она не отвечает на его просьбу сразу. Вместо этого поворачивает и, скрывая дрожь в ногах от собственной слабости и нервного напряжения, поднимается на несколько ступеней. Затем опускается на одну из них, обхватив острые колени руками. Её поза оказывается одновременно закрытой и уязвимой — щиколотки, испещренные темными чешуйками, тонкие, хрупкие на вид, виднеются из-под лохмотьев платья. Она устроилась выше гостя, оставляя за собой тактическое преимущество и путь к отступлению.

Вертикальные зрачки сужаются ещё сильнее, впиваясь в незнакомца.
— «Не будет пытаться ломать», — она повторяет его слова с ледяной, язвительной интонацией. — Он уже сломал всё, что мог. Осталось только уничтожить осколки. А ты... ты говоришь, что вернешься. Завтра.
Она горько усмехается, и в этом звуке слышится скрежет сломанных надежд.
— Завтра он передумает. Или ты передумаешь. Или ты окажешься очередной его выдумкой, исчезнешь с рассветом, как туман. Так всегда и происходит.

Она замолкает, давя внутри себя слабый, предательский росток чего-то, что может быть надеждой. Одиночество в башне невыносимо, но оно безопасно. А предложенная им компания может оказаться ядовитой приманкой.
— Ну так что? — ее голос срывается на резкую, нетерпеливую ноту. — О чем ты хочешь говорить, посланец призрака? О погоде? О том, как прекрасно быть живой и самостоятельной в каменном мешке? Или, может, ты хочешь рассказать, как он там, мой великий творец, страдает оттого, что его марионетка отказалась танцевать?

Круг для игрока продлится до 22:00 24.11.

Она слушает его, не шелохнувшись, лишь вертикальные зрачки слегка расширяются и сужаются, следя за каждым движением, каждым проявлением эмоции на чужом лице. Его поток сознания — про отца, типографию, свадебное путешествие — так далек от всего, что она знает. Это не лесть и не угроза. Это... человечно. И в этой человечности таится странная, раздражающая искренность.
Когда он называет свое полное имя, её тонкие брови чуть приподнимаются. «Ксенофилиус Децимус Лавгуд». Звучит... основательно. Так, что язык сломать можно. Так, словно имя тоже мог бы придумать её Создатель, просто потому что это на него похоже.
И в то же время нет.
Его признания вызывают у неё едва заметную усмешку в уголках губ. Он разоружает себя сам, добровольно выкладывая свои слабости. И это либо гениальная тактика, либо вопиющая наивность. Она с сомнением всё же склоняется к последнему.
Вопрос об её имени заставляет напрячься. Пальцы, обхватывавшие колени, сжимаются чуть сильнее.
— Зовут? — Единственное слово слетает с губ с насмешкой, но в глазах мелькает тень растерянности и страха. Она опускает голову, почти касается подбородком своих ног.
— Он… дал мне имя, — звучит так, словно ей самой его трудно вспомнить. Словно это что-то, что пытались зачеркнуть, залить чернилами, оставить кляксу вместо созвучия букв, только бы даже в этой малости исчезло подтверждение её существования.
— Оно мне… нравилось? — Звучит с удивлением, словно она сама не ожидает от себя ни таких эмоций, ни этого откровения. — Но это было раньше. Вивьен. Это значит «живая», — губы искажаются в горькой насмешке, а голос становится холодным и острым, — иронично, не правда ли?
Она замолкает, глядя куда-то в пространство под своими ногами.
— Оно было как ярлык, как часть костюма. Как эти лохмотья, — она дергает рукой за край своего платья. — Потом... потом, когда стены начали шептать, а тени — нашептывать, что я — ошибка, что я — уродство, я слышала, как он в ярости кричал мне другие «имена». Чудовище. Непослушное создание. Разрушительница. Пятно на его репутации.
Поднимая на Ксено свой змеиный взгляд, она хмыкает.
— Так что у меня нет теперь имени. Есть ярлык, который мне не подходит, и оскорбления, которые… — Она не договаривает, лишь пожимает одним острым плечом. — А ты? Твое «кое-что», что ты сказал ему... о мире и обо мне? О чем этот спор, издатель, который не умеет врать?

Круг для игрока продлится до 22:00 27.11.

Его предложение звучит настолько неожиданно и немного абсурдно, что она снова замирает и не сразу находит, что ответить.
— Погулять? — Словно они старые приятели или хорошие знакомые? Словно она может просто так встать и выйти отсюда? Словно эта дверь ведет куда-то, кроме очередного кошмара, сотканного ее творцом?..
Но обоняние щекочет сладкий, наполненный солнцем запах ягод и…
Её взгляд невольно тянется к распахнутой двери, за которой бьется золотой, невыносимо живой свет.
И прокравшийся через порог вместе со сквозняком запах хвои и нагретой за день земли кажется ей таким резким и реальным после затхлого воздуха башни, что у нее кружится голова.
А это новое имя... «Виви». Короткое. Простое. Не отягощенное ни вычурностью, ни болью. Оно обжигает, но она принимает его.

— Он не позволит, — шепчет Виви, но в её голосе нет прежней уверенности. Она говорит это больше по привычке, как заклинание против неизбежного разочарования.
И вздрагивает от следующих слов: «Ты не часть Драбена. Вы не похожи».
Виви медленно поднимается со ступеньки. Её движения осторожны, как у дикого зверя, уловившего запах свободы.
Она подходит к самому порогу, останавливаясь в тени, боясь переступить черту. Солнечный свет ласкает пыль у её босых ног, и она глубже вдыхает воздух, полный лесных запахов.
— Знает? — Усмешка выходит горькой. — Он знает ту куклу, которую вырезал из мрамора. Ту, что должна была молча и красиво страдать. Но он не знает меня. Я родилась из его идеи и его мыслей, но он не позволил мне стать чем-то большим. И теперь я и сама не знаю себя.

Она делает шаг. Один. Её босая стопа касается нагретого камня ступеней за порогом башни. Виви жмурится, то ли от яркого солнца, то ли ожидая, что мир вокруг сейчас рухнет. Но ничего не происходит; только солнце и правда слишком болезненно слепит глаза. И ветер путается в её волосах.
Она выходит на солнце, придерживаясь рукой за каменную кладку, и свет озаряет её нечеловеческую, изувеченную, но всё ещё живую красоту. Как диковинный и странный цветок, проросший сквозь руины.
Солнечный свет, который она видела лишь бледной полосой в оконной щели, обрушивается на нее всей своей тяжелой, медовой мощью и омывает, смывая с кожи прилипшую тень заточения. Воздух, который в башне всегда был спертым и безвкусным, здесь оказывается густым, как эль, и пьянящим от запахов: смолистый аромат сосны, сладковатая пыльца с луга, терпкость нагретой коры и бесконечно сложный, живой букет земли после долгой жары. Он врывается в легкие, и каждый вдох оказывается одновременно мучительным и прекрасным. Шепот листьев, жужжание пчелы, далекий крик птицы — все это сливается в оглушительную симфонию жизни, от которой закладывает уши и кружится голова.

Чуть пошатнувшись, Виви сильнее опирается на стену и прикрывает глаза, давая себе возможность привыкнуть. Словно она заново учится дышать, заново учится чувствовать кожей.

Круг для игрока продлится до 22:00 30.11.

Она слушает его болтовню о ромашках и песчаных руинах, о шрамах-напоминалках. Каждое слово кажется таким странным, таким... не относящимся к делу. И вместе с этим никаких требований. Никаких оценок. Просто поток сознания человека, который видит мир и находит в нем связи. Для неё, чей мир был сжат до размеров башни и голоса творца, это оказывается ошеломляюще.
Когда он предлагает ей опереться на его локоть, она смотрит на его протянутую руку с таким выражением, словно ей протянули ядовитую змею. Неприятие и страх поднимаются внутри, как холодные иглы. Недоверие вскидывает голову и чутко прислушивается к малейшему движению воздуха.
«Если ты дашь мне хоть малейший повод думать, что ты предашь... я сделаю это первой».
Она никогда не сомневалась в бесхитростной простоте этой простой истины и своих действий. Никогда, до этой секунды.
И Виви чувствует, как мелко подрагивают её когтистые пальцы. Они были созданы (или искажены?) для того, чтобы царапать, хватать, защищаться. Не для того, чтобы лежать на чьем-то согнутом локте, как у дамы на прогулке.
Отвращение к себе поднимается и застревает комом в горле. Она… странная. Страшная. Искаженная. Больше не мраморная статуя и не послушная трагическая героиня. Она стала чем-то новым или промежуточным, изуродованным попытками её сломать и собственным отчаянным сопротивлением. Как она может принять хоть каплю простой человеческой доброты, не осквернив её?
Но солнце согревает макушку и открытые плечи. Ветер касается спутанных волос, и это не страшно, а... приятно.
И предложенный к прогулке локоть никуда не исчезает. Как никуда не исчезает и её странный, но такой открытый гость. И в чужом лице и взгляде Виви не находит ни капли отвращения, которое чувствует к самой себе. Только терпение. И, возможно, немного любопытства?
Медленно, будто каждое движение дается с невероятным усилием, она поднимает руку. Её пальцы, острые и темные у ногтей, дрожат. Она не облокачивается, не сжимает его крепко. Лишь кончиками пальцев легко касается ткани рукава, как бабочка, проверяющая, не горячо ли. Этого достаточно, чтобы не потерять равновесие, и слишком мало, чтобы это можно было назвать доверием. Это проба, попытка, эксперимент. И первый шаг в неизвестность, которая пахнет не страхом и заточением, а хвоей и теплой землей.
— Я... плохо помню, что я люблю, — тихо признается Виви, глядя не на идущего рядом Путника, а на тропинку, уводящую их вглубь леса. Её голос чуть хриплый от долгого молчания и нового, сдавливающего грудь чувства — смеси надежды и ужаса. — Покой... был единственным, что у меня было долгое время. И он был похож на смерть.
Застыв в нерешительности, когда её спутник неуклюже кидается в траву, Виви переминается с ноги на ногу.
Когда он возвращается, она сперва инстинктивно отступает на шаг назад, прежде чем различает в широких ладонях лягушку. Осторожно подступая ближе, Виви наклоняется и замирает, рассматривая маленькое создание, от каждого вдоха которого забавно надуваются бока. Подняв руку, она медленно и аккуратно касается кончиком пальца гладкой прохладной спинки.
И с тихой, приподнявшей уголки губ улыбкой выдыхает:
— Лягушки, кажется, мне нравятся.
Что-то внутри неё, какая-то затянутая коркой льда часть, тихо дрожит и дает трещину. Не от слов. А от этого немого, полного жизни свидетельства: мир существует. И он гораздо больше, чем башня.
В какой момент она успела об этом забыть?
— Ксенофилиус, — Виви морщится от соцветия букв и звуков, не сложного, но многогранного, а потом, склонив голову, всё же спрашивает: — Как тебя называют близкие? Как сокращают твоё имя?
Отступая на шаг и пряча руки в складках юбки, Виви чувствует мучительную необходимость о чем-то спросить, а не только лишь отвечать на вопросы. Ведь в этом залог хорошей беседы. Или нет?
После долгих разговоров с самой собой ей непривычно и трудно говорить с кем-то ещё.
— Ты сказал, что издатель. Что печатает твоя типография?
Этот вопрос кажется ей странно пустым и не самым уместным, но надо же с чего-то начинать.

Круг для игрока продлится до 22:00 3.12.

Его слова обрушиваются на неё, как камнепад, каждый — с разным весом и смыслом. Его сравнение её с «боевыми девчонками», его странная, ранящая правда о том, что он видел в ней символ, инструмент для помощи другим... Это отозвалось в ней глухой, ноющей болью. Очередная попытка втиснуть её в какую-то роль. Даже такую, казалось бы, хорошую. Виви чуть морщится, но сдерживается, чтобы не зашипеть от ярости и разочарования.
И она бережно забирает в свои прохладные ладони лягушку, чтобы чувствовать что-то, что заземлит движущийся вокруг неё мир. Поглаживая земноводное по спинке самыми кончиками пальцев, она чувствует, что может твердо стоять на ногах.
А Ксено извиняется. Не оправдывается. Не настаивает. Просто признаёт свою ошибку. «Ты действительно живая». «Ты не для чего-то». Эти слова, сказанные с такой простой, сокрушительной искренностью, делают то, чего не смогли сделать ни солнце, ни лягушка, ни предложение прогуляться.
Они ломают что-то внутри.
Виви резко отворачивается, прижимает одну ладонь к губам, словно хочет сдержать крик. Её плечи содрогаются, но не от рыданий — от какого-то иного, беззвучного спазма. То ли смеха, то ли удушья. И голос, который прорывается сквозь её пальцы, оказывается сдавленным, полным щепок и осколков:
— «Не для чего-то»... — она фыркает, и это звучит почти истерично. — Это... Это так странно слышать. Всю мою... существование... я была «для». Для трагедии. Для красоты кадра. Для урока. Для провала его замысла. Даже твоё первое впечатление — я была «для» помощи другим. А теперь... теперь я могу быть просто... собой?
Она медленно опускает руку. На её лице нет слёз — она отучила себя плакать, — но оно искажено мучительной, хрупкой надеждой. Её змеиные глаза, широко раскрытые, смотрят на Ксено, словно пытаясь прочесть в них ложь, но не находят её.
Глядя на свою руку, на тёмные чешуйки, на длинные ногти, Виви снова чувствует страх — но на этот раз не за себя, а от себя.
Страх существа, которое знает свою силу и потенциальную ярость, но не знает, есть ли у неё силы, чтобы ей управлять. Последнее неисчислимое время её жизни проходило в давлении и реакции на боль и несправедливость. Что останется, когда давление исчезнет? Кто она тогда?
— Только я сейчас не знаю, как быть «просто собой». Я даже не знаю, из чего это «я» состоит. Кроме гнева. Кроме боли. Кроме... любви к лягушкам, — последнее звучит с горькой, но всё же улыбкой. — Я сильно изменилась с того дня, когда Алан впервые вписал меня в свой черновик.
Покусывая нижнюю губу, Виви неловко замолкает. Что-то — какое-то чувство — ворочается внутри, но ей трудно подобрать для него слова. И всё же она пытается.
— Может… Может, мы с Аланом были слишком строги в отношении друг друга. И ты прав. В книгах можно потеряться, а книжные герои могут незаметно влиять на реальность. Для одних творчество, пусть даже чужое, может стать крепостью, куда можно сбежать от слишком громкого и жестокого мира. Где боль притупится, а реальность отступит на безопасное расстояние. Для других, как для Алана, оно может стать оружием. Перо или кисть обнажают, как меч, позволяя сражаться с несправедливостью, давая голос тем, у кого его отняли. А кто-то может искать и найти себе спутника. Когда ты одинок, ты можешь вылепить из глины слов или красок друга, союзника, того, кто всегда будет на твоей стороне. Этот призрак, рождённый разумом, не заменит живого тепла руки, но его присутствие может стать опорой в минуту, когда кажется, что реальный мир вот-вот рухнет.
Лягушка громко квакает между ними, словно высказывая своё мнение по поводу всего услышанного.
— И… Может, ты прав и в том, — Виви делает осторожный шаг ближе. Сокращает дистанцию в этом огромном, пугающем мире, где у неё нет ни карты, ни компаса, только этот странный человек рядом: — Что ярким, боевым девчонкам, которые отказываются сдаваться, нужна поддержка и помощь. Напоминание, что они никогда не будут в своей борьбе одни. Мне… Надо об этом подумать. А Алану увидеть и услышать реальный мир, достав наконец голову из своих рукописей и книг.
Виви медлит, прежде чем задать вопрос, который тревожит её сейчас чуть больше.
— Ты... уйдешь теперь? — Спрашивает она тихо, и в этом вопросе слышится не страх одиночества, а что-то более острое — страх перед тем, что первый, кто увидел в ней человека, исчезнет, и она снова останется наедине с неопределенностью того, кем является. — Или мы можем ещё немного погулять?

Круг для игрока продлится до 24:00 8.12.
Согласовано продление в связи с отъездом.

Отредактировано Game Master (2025-12-04 20:28:33)

Его легкое касание тыльной стороной ладони, такое простое и лишенное всяких требований, похоже на якорь в шторме эмоций. Виви не отстраняется. Плечо под его прикосновением чуть расслабляется, опускается.
Слова о цели звучат странно. Возможно, что не совсем понятно. Она всегда существовала с какой-то целью и сама — тоже была целью. Но, выходит, что это нормально и для того, другого, живого мира. Как нормально и быть бесцельным и пустым, живущим просто ради самой жизни.
Звучит и страшно, и захватывающе. Как королевство, которое нужно отвоевать у самой себя.
— История про чашку чая для мистера Лягушонсона, — она повторяет, и в уголках её губ дрожит настоящая, пусть самую малость неуверенная улыбка. Это звучит так глупо. Так мирно. Так... возможно. — Звучит как начало. И даже не трагедии. А... чего-то другого.
Сперва отпустив лягушонка обратно в траву, Виви принимает предложенный локоть, на этот раз с чуть большей уверенностью. Пусть её пальцы всё так же легко касаются ткани, но уже не дрожат. Его поток вопросов о будущем жилище смывает остатки тяжести, оставив после себя легкое, почти головокружительное чувство свободы выбора.
— Башня... — она оглядывается, но сквозь высокие кроны деревьев, сомкнувшиеся над головой, темный каменный силуэт неразличим. — Она не дом. Она тюрьма. Но... в ней хороший вид с верхнего этажа. И там тихо. Когда никто не шепчет в стенах, — Виви чуть морщится, прежде чем продолжить. — Может... не разрушать её совсем. Может... просто открыть все окна настежь. Разбить сад внутри, на первом этаже, где сейчас пыль и пустота. И... выкрасить двери в какой-нибудь дерзкий цвет. Чтобы все видели: вход свободен. И выход — тоже.
Идея, рожденная на ходу, зажигается в её глазах крошечной искоркой собственного, не навязанного желания.
— А сокровища... — она задумалась, по-прежнему бережно неся лягушку в ладони. — Я не думаю, что золото блестит так же красиво, как роса на паутине.
На сжигание непрошенных гостей она ничего не отвечает, только смотрит искоса, и в вертикальных зрачках мелькает что-то хитрое.
Сделав несколько шагов вперед, Виви увлекает Ксено за собой вглубь леса, к небольшой тенистой поляне, где растет молодой папоротник.
— А ты? — спрашивает она, и в её голосе неподдельное любопытство. — Если бы ты мог жить где угодно... где бы это было? Или твой дом уже находится в месте мечты?

Круг для игрока продлится до 24:00 11.12.

— Лягушечно-зелёный, — почти сразу отзывается Виви. — И голубой. Или как небо перед рассветом, пока оно ещё влажное. Не дерзкий, а... спокойный. Как лесная глушь.
Она наблюдает, как Ксено копошится у корней папоротника, и в её груди что-то ёкает — странное, тёплое чувство от того, что её слова, даже такие простые, кто-то слушает и тут же пытается воплотить. Присев рядом, она осторожно помогает пальцами освободить нежные корешки от переплетения сухой хвои и земли.

Пока они работают, перебираясь от одного растения к другому — к пышным куртинам лесной герани, к скромной кислице, — разговор течет легко, как ручей после дождя. Виви о многом расспрашивает, и Ксено отвечает.
О Пандоре, чей смех, по его словам, звучит как звон хрустальных колокольчиков, и чья решимость может сдвинуть гору, если та стоит у нее на пути. И о том, как они познакомились. О его маме, которая пишет сказки, запертая в мирах собственного воображения — мирах, где у каждой травинки может быть имя, а облака заключают пари на скорость. О том, что она пишет о потерянных ключах, открывающих не двери, а настроения. О дожде, который стучит по крыше, потому что ему скучно, и о ветре, который учит листья вальсу. И Виви думает, что для неё творчество — это домик на дереве, куда можно залезть, когда внизу становится слишком шумно.
Виви слушает, впитывая истории, как земля впитывает первый весенний дождь. Ей одновременно грустно и сладко от осознания, сколько существует способов быть живым и странным. Она задает уточняющие вопросы, порой неловкие, порой неожиданно проницательные, и постепенно скованность в ее плечах и движениях тает.
Потом они возвращаются к башне, нагруженные своей скромной добычей. Работа кипит.
В заброшенном подвале они находят старые горшки, выметают кажущуюся вековой пыль с каменных подоконников. Наводят чистоту, но не трогают сложные узоры паутины, чтобы не ломать чей-то дом и труд.
Они не переделывают башню, но оживляют её. Скрипучие ставни распахиваются, впуская свет и ветер. На первом этаже, среди принесенных камней, зарождается сад из папоротников, мхов и мяты. А главная дверь, тяжелая и мрачная, выкрашивается в лягушечно-зеленый цвет с размывами предрассветной синевы. Цвет свободы и спокойствия.

И вот они стояли перед обновленным порогом, пахнущим влажной землей и хвоей. Солнце клонится к закату, окрашивая лес в медовые тона.
Виви смотрит на свою башню — уже не склеп, а скорее странный личный маяк. Потом переводит взгляд на Ксено, на его испачканную землей и краской рубашку, на усталое, но светящееся удовлетворением лицо.
— Спасибо, — произносит она просто, но слово ощущается полновесным и полноводным, словно река. — За… За всё. И за прогулку. И за то, что показал, что дверь можно перекрасить.
Она делает паузу, собираясь с духом. Говорить «до свидания» почти так же страшно, как впервые выйти за порог.
— Сейчас, наверное, пора расстаться. На время, — добавляет она быстро, словно боится, что её поймут неправильно. В её глазах, отражающих закат, светится не тревога и недоверие, а что-то новое. — Мне нужно... немного побыть здесь одной. Привыкнуть. А ещё... Мне нужно кое с кем поговорить. На равных.
Она имеет в виду, конечно же, Алана. И этот разговор больше не будет битвой творца и его творения.

Круг для игрока продлится до 24:00 14.12.

Комната в «Нюхлеровой заначке» встречает Ксено всё тем же полумраком, но теперь в нём нет ощущения ледяного отчаяния. Словно шторм утих, оставив после себя лишь рябь на воде и свежесть в воздухе. Алан больше не мечется и не рвёт на себе призрачные волосы. Он парит рядом со своим рабочим столом, скрестив руки на груди, устремив невидящий взгляд в окно. Перед ним лежит чистый лист пергамента, а замершее прытко пишущее перо, кажется, просто ждёт своей очереди и сигнала, чтобы начать работу.
Не сразу заметив «возвращение» волшебника, призрак медленно поворачивает к нему голову. Его лицо спокойно, но в глубине глаз горит сложный, смешанный огонь — растерянности, усталости и зарождающегося, осторожного любопытства.
— Она... — начинает Алан, и его голос звучит тихо и чуть устало. Не зная, как продолжить, он лишь качает головой. — Очень непривычное чувство, когда можно не контролировать всё. Спасибо, мистер Лавгуд. Вы оказали мне услугу, которую я даже не мог правильно сформулировать. Вы не исправили мою героиню, но вы... открыли дверь. И ей. И мне.
Тяжёлый вздох вырывается из груди писателя:
— Мне нужно время. Побыть одному. Переварить всё это. Пересмотреть... не только этот черновик, но и многое другое. Возможно, — произносит он с некоторым удивлением, — этому миру хватает собственных драм, чтобы добавлять ещё и выдуманных. А простая история о потере и обретении вкуса к жизни... может оказаться куда ценнее.
Он делает паузу, и в его облике появляется тень былой деловой хватки, странно сочетавшаяся с новообретённым смирением.
— Теперь о деле. Вы отказались от оплаты заранее, и я уважаю ваш выбор. Но я не кавалер-дармовщик. У меня на счету в Гринготтсе лежат средства, вырученные от печати и продажи моих произведений. Мёртвому они ни к чему, и я перевожу большую часть в фонды помощи сиротам и на разные исследования. Но некоторая часть остаётся. Я хотел бы передать её вам. Не как плату за «услугу», а как... инвестицию. В вашу типографию. В ту самую «экспериментальную» публикацию, о которой вы говорили.
Взмахом руки Алан словно хочет остановить возможное возражение.
— Подумайте об этом. А пока... — он жестом указывает на стол и пергамент. — Запишите, пожалуйста, адрес вашей редакции. Для официальной переписки. И для той рукописи, что, возможно, скоро появится. — И впервые за всю эту встречу в уголках глаз писателя собираются не морщины отчаяния, а лучики чего-то отдалённо напоминающего умиротворение.
— Мир, должно быть, ждёт вас, мистер Лавгуд. А меня... меня ждёт тишина и много-много мыслей. Это непривычно. Но очень… вдохновляет.

Круг для игрока продлится до 24:00 17.12.