Петуния крепко держала Лили за руку, чувствуя, как тонкие пальчики сестры так и норовят выскользнуть, чтобы потянуться ко всему сразу. Ей самой хотелось бежать, смотреть, кричать от восторга, но она была старшей. В следующем месяце Петунии исполнится десять — это уже серьёзно. И мамины слова — «ходите только вместе» — отзывались в ней не просто правилом, а настоящей ответственностью. Она должна.

— Не беги, — останавливает она Лили, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, как у мамы. — Всего не пересмотришь. Надо выбрать самое-самое.

Она сама говорила это, а сердце колотилось в такт музыке карусели, и глаза разбегались. Сладкий запах ваты и жареных орешков пьянил, делал голову лёгкой и пустой. Но где-то глубоко внутри, под этим восторгом, сидела крошечная, едва заметная заноза. Не напряжение даже, а скорее… смутное понимание. Что этот день — яркий, громкий, пахнущий — он и есть главный подарок. Потому что через месяц, на её день рождения, будет просто торт. Конечно, она любила печь его с мамой: замешивать тесто, раскатывать коржи, взбивать крем. Это было тепло и уютно. Но иногда, очень редко, так хотелось чего-то вот такого — шумного, всеобщего, чтобы дух захватывало. Чтобы не просто «с днём рождения, Туня», а вот это вот — гул голосов, огни, какофония музыки, смеха и множество всевозможных подарков.

Она сжала деньги в кармане. Мама сказала — подумать. Она и думала. Лили хотела кукольный театр. И Петуния хотела. Но ещё хотелось попробовать ту блестящую розовую вату, что клубилась на палке у торговца, как облако. И прокрутиться на этих лошадках с гривами. Денег на всё не хватит. Никогда не хватает на все хотелки. Она это уже твёрдо усвоила.

— Мы вернёмся посмотреть? — прозвучал рядом голосок Лили, полный такого доверия и надежды, что у Петунии ёкнуло внутри.

Она посмотрела на сестру — на её сияющие глаза, на веснушки, которые стали ещё заметнее на щечках и носике от летнего солнца, на выбившиеся из прически непослушные рыжие пряди, которые девочка убрала за уши сестры. И тревога внутри чуть смягчилась, растопилась тёплой волной. Лили была её Лили. Маленькой, глупенькой, которую нужно беречь.

— Конечно, вернёмся, — сказала Петуния, и её голос наконец стал мягче. — Но сначала давай просто посмотрим, что тут есть. Всё посмотрим. Чтобы потом не жалеть.

Она шагала, чувствуя, как ладонь Лили доверчиво лежит в её руке, и думала, что, может, это и есть самое главное чудо. Не карусели, не вата, а вот это — они вдвоём, в самом центре этого шумного городского праздника, и она, почти десятилетняя, ведёт свою сестрёнку в самую гущу чуда. И ради этого можно и подождать, и подумать, и быть не взрослой хорошей дочкой, а беззаботной сестрой. Ненадолго. Совсем чуть-чуть.

Подпись автора

Этот клоун с обезьянкой — ну конечно, Лиля сразу на него переключилась. Она же как мотылёк — с цветка на цветок, с огонька на огонёк.

— Подожди, — Петуния чуть наклонилась к сестре, перекрывая ей обзор и заставляя посмотреть на себя, хотя на дете сестра шла рядом. — Куда ты? Там же толпа, мы потеряемся. Мама сказала…

Мама сказала. Эти слова сами по себе стали уже каким-то фундаментальным щитом, который она постоянно выставляла перед непоседливой сестрой. Но Лили смотрела на неё снизу вверх такими огромными глазами, что щит дал трещину. Петуния вздохнула. Она и сама увидела ту мартышку. Забавная, да. Но и жалкая какая-то, на цепочке. Не то чтобы она хотела подойти ближе. Но Лили… её Лили уже словно полетела туда мыслями.

— Ладно, подойдём. Только посмотреть! А потом может быть вату и в лабиринт? — Улыбнулась девочка, выдавая план действий, который бы сочетал и желания сестры и скромные финансовые средства, чтобы иметь возможность продолжать веселье и дальше.

Вблизи клоун оказался совсем не таким веселым — липкий грим, потные разводы на шее и резкий запах дешёвой краски и пота, от которого сводило нос. Обезьянка в алом кафтанчике и правда была милой, Петуния даже на секунду расслабилась — и тут же всё внутри оборвалось.

Маленький, казалось бы, ручной зверёк внезапно оскалился, обнажив крошечные, но острые желтоватые клыки, и с противным шипением рванулся в их сторону, хоть и был на цепочке. Петуния инстинктивно рванула Лили к себе, обхватила так сильно, закрывая её собой. Сердце колотилось где-то в горле, дико и громко.

— Всё… всё нормально? — выдохнула она, посмотрев на сестру. Руки всё ещё дрожали.

Подпись автора

Этот клоун, его слова. "Она любит маленьких девочек". Фраза повисла в воздухе, липкая и противная, как его грим. Петуния почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это прозвучало... неправильно. Не так, как должны говорить взрослые нормальные люди. Не "она добрая" или "хочет поиграть", а вот это — "любит маленьких девочек". Словно это какая-то... особая привилегия, быть любимой этой тварью с жёлтыми зубами. У неё внутри всё съёжилось.

И тут же — клоун охнул. Споткнулся. На ровном, абсолютно ровном месте, уставившись на свои дурацкие башмаки.

Нет. Нет-нет-нет.

Она не дала себе думать. Лили уже тащила её через толпу, и Петуния, спотыкаясь, бежала за ней. Сердце стучало где-то в висках. Бежать от этого места, от этих слов — да! Он же споткнулся??? Правда же?

Мысль, острая и холодная, резанула изнутри: а если опять? Если это опять ОНО, это… ненормальное? Нет, она даже слова такого боялась подумать до конца. Лили, её милая сестра, поцелованная солнцем девчушка, просто не может быть урод… Хоть с той все чаще и чаще происходят какие-то непонятные Петунии странности. Девочка сглотнула комок в горле, давясь собственным страхом. Не может её сестра быть… такой. Не может. Лили — она же обычная! Просто тоже испугалась!

— Стой, — наконец вырвалось у Петунии, и она с силой притормозила. Они стояли, тяжело дыша, прижавшись спинами к деревянной стене какого-то тира. — Всё… всё уже. Они не догонят. — Сказала то ли об обезьянке, то ли о клоуне, то ли о них двоих.

Она посмотрела на сестру — на её раскрасневшееся, испуганное личико. Обычная девочка. Самая обычная. Ну вот! А она переживала.

— Он просто… споткнулся, — сказала Петуния твёрдо, глядя Лили прямо в глаза, пытаясь убедить её. И себя. Больше всего — себя. — Поняла? Он сам споткнулся. Просто так бывает.

Она снова взяла Лили за руку. Ладонь у неё всё ещё дрожала.

— Пойдём в лабиринт, хорошо — выдохнула Петуния. — Там тихо. И никаких клоунов? А после купим сахарную вату, как ты хотела. Да, Лили? — Петунии очень не хотелось, чтобы этот чудесный день, который они так долго ждали помрачнел. Она делает все для этого. Ведь это так важно, не только потому что ярмарка – веселье, а потому что веселье рядом с сестрой! 

Подпись автора

Петуния слушала, и у неё внутри всё сжималось в холодный комок. Вот оно. Лили не просто подумала — она произнесла это вслух. Эти самые слова. «Чтобы его ботинки стали меньше». И они стали. Нет, не стали, конечно, он просто споткнулся, это очевидно, но...

Чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было страшнее, чем любая обезьянка с жёлтыми зубами. Страшнее, чем противный клоун. Потому что это была Лили. Её сестра. И с ней творилось что-то... неправильное.

— Не говори так! — вырвалось у Петунии резче, чем она хотела. Она тут же одёрнула себя, чтобы не напугать и до того испуганную мартышкой и странным клоуном сестру. Надо успокоить. Надо всё исправить, вернуть в нормальные рамки. Сейчас, пока не поздно. Петуния насильно выдавила из себя спокойный, взрослый тон, каким говорила мама, когда объясняла что-то важное.

— Мысли... они не могут так просто взять и материализоваться, — твёрдо сказала Петуния, сжимая ладонь сестры. — Это просто глупости. Совпадение. Представь, если бы всё, о чём мы подумаем, сразу сбывалось. Все бы уже давно... — она поискала простой, понятный пример, — все бы уже стали миллионерами и ели мороженое с сахарной ватой на завтрак, обед и ужин.

Девочка смотрела Лили прямо в глаза, пытаясь гипнотизировать её этой логикой, этой простой, железной правдой нормального мира.

— Он споткнулся, потому что он клоун, — продолжила она, и голос её стал ещё увереннее. — А клоуны в таких дурацких башмаках всегда спотыкаются. Это... часть их работы. Чтобы смешно было. Поняла?

Последнюю фразу она произнесла почти умоляюще — Поняла… Поверь мне. Будь нормальной. Останься со мной в этом понятном, безопасном мире, где ботинки не меняют размер по желанию, а клоуны просто падают, потому что у них скользкие подошвы. Прошу.

— Конечно, я не сержусь, — наконец смягчилась Петуния, видя сомнение в глазах сестры. Она потянула её за собой к лабиринту. — И да, я очень хочу в лабиринт. Пойдём со мной. Вместе.

Она улыбнулась, и это стоило ей огромных усилий. Всё внутри кричало от тревоги, но она заставила себя улыбнуться. Потому что она старшая. Потому что она должна была всё исправить. Потому что иначе этот хрупкий, привычный мир, в котором они жили, мог рухнуть.

Сестры вошли внутрь, и гул ярмарки притупился. Сотни отражений замерли в полумраке, повторяя каждое их движение.

— Смотри, нас так много! — прошептала девочка, заворожённо глядя на бесконечные коридоры из стекла и света. Собственное отражение Петунии смотрело на неё с десятков сторон. И все эти девочки были одинаковыми. Правильными. Здесь не было места внезапным оскалам и спотыкающимся клоунам. Только чёткая, предсказуемая геометрия.

— Держись ближе, — тихо сказала она, и её голос, умноженный эхом, прозвучал как странный хор. — Здесь легко заблудиться.

Она повела Лили вглубь, стараясь идти прямо, но зеркала хитрили. Проход, который казался сквозным, оказывался тупиком. Их отражения множились, расходились и сходились вновь, создавая призрачный хоровод. Девочка думала, что можно пройти, но наткнувшись на собственное отражение. Почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Этот обманчивый мир зеркал был слишком похож на... нет, она не хотела даже думать об этом. Всё здесь имело простое объяснение.

— Это просто игра, — твёрдо сказала она, больше для себя, чем для сестры. — Они специально так поставили зеркала, чтобы запутать.

Она выбрала проход направо, и вдруг их отразилось сразу два десятка — маленькие Лили и Петунии в бесконечной перспективе.

— Видишь? — она обернулась к настоящей Лили. — Всё это — просто трюк. Обычные стёкла. Так же, как и тогда с клоуном... это был просто трюк. Понимаешь? Так что не думай больше о том клоуне. Выбрось эти мысли из головы. Ладно?

Она с надеждой смотрела на сестру, пытаясь прочитать на её лице согласие. Здесь, в этом царстве иллюзий, так хотелось найти твёрдую почву под ногами. Хоть что-то, что можно было бы объяснить.

Подпись автора

Петуния слышала это «прости, Туни», и что-то острое и щемящее кольнуло её внутри. Лили смотрела на неё такими виноватыми глазами, будто совершила что-то ужасное, а не просто… испугалась. И Петуния вдруг с болезненной ясностью осознала: она сама сейчас ведёт себя точно так же, как те взрослые, что ругают ребёнка за разбитую вазу, не понимая, что это была случайность.

Она так хотела всё исправить, что чуть не сломала этот хрупкий, сияющий день, ради которого они ждали так долго.

«Просто он плохой клоун и мне было совсем не смешно».
В этих словах была такая детская, чистая правда, что Петунии стало стыдно за свою резкость. Она обняла Лили за плечи, притянув к себе, и на этот раз её объятие было не защитой от внешней угрозы, а попыткой загладить свою вину.

— Ничего, — наконец выдыхает девочка и голос её наконец смягчился, стал обычным, сестринским. — Я тоже иногда думаю о глупостях, когда пугаюсь. Главное — помнить, что это всего лишь мысли. Как… как пузыри. Появились и лопнули.

Она посмотрела на бесконечные отражения, на десятки Лили, которые корчили рожицы своим двойникам. Этот лабиринт — игра, где всё — обман, но предсказуемый и безопасный.

— Да, это точно как фокусы, — с облегчением подхватила она сравнение сестры, чувствуя, как почва под ногами снова становится твёрдой. — Всё ненастоящее. Смотри.

Петуния отпустила её руку и сделала шаг в сторону, к своему отражению. Она подняла руку, и десятки Петуний синхронно подняли свои.

— Видишь? Они все повторяют. Они не могут сделать ничего своего. Ничего настоящего. — Она повернулась к настоящей Лили, и в её глазах зажглась решимость вернуть этот день, сделать его таким, каким он должен был быть — весёлым. — Давай найдём выход. Я слышала, там, в конце, дают маленький приз тем, кто не заблудился.

Она снова взяла Лили за руку, но теперь уже с азартом, а не со страхом.

— Только давай договоримся: если я буду говорить «направо» или «налево», ты должна сразу поверить, что я права, даже если глаза будут говорить обратное. Договорились? Как настоящие исследователи!

Она повела её вглубь зеркального царства, уже не борясь с иллюзиями, а используя их. «Сюда, здесь проход!», «Ой, смотри, мы стали великаншами!», «А теперь мы — лилипуты!». Она смеялась, и её смех, умноженный эхом, звучал уже не зловеще, а волшебно. Петуния намеренно ловила взгляд сестры на самых забавных искажениях, где их носы вытягивались в трубки, а ноги становились короткими и толстыми.

И это сработало. Напряжение в хрупких пальчиках наконец ослабло. Сестры блуждали среди призрачных двойников, и это стало приключением, а не испытанием. Когда они наконец вышли на солнце, ослеплённые ярким светом после полумрака, Петуния почувствовала лёгкую усталость и огромное облегчение.

Когда они наконец вышли на солнце, ослеплённые ярким светом, у выхода их ждал мужчина в потёртом жилете, но уже намного приятнее, чем клоун.

— Молодцы! Выбирайте что-нибудь на память. По одной штуке.— Петуния сразу заметила их. Две половинки медальона из матового стекла, лежащие рядом. И форма — не просто цветок, а именно цветок петунии, с характерными волнистыми лепестками.

— Давай возьмем их? Они такие красивые. — Предлагает сестре.

Подпись автора

Петуния протянула руку к столику, и её пальцы на мгновение замерли. Молочное стекло было тёплым от солнца. Она взяла свою половину — не ту, что лежала ближе, а именно ту, что казалась ей своей, с чуть более резким изгибом лепестка. В груди что-то ёкнуло и забилось — не тревогой, а чем-то другим. Чувством обладания чем-то правильным и вечным. Петуния молча надела цепочку себе на шею. Стеклянный лепесток упал ниже ключицы, прохладный и твёрдый, будто то осязаемое, приковывающее её к этому моменту.

Она поймала руку сестры, ещё держащую кулон, и аккуратно, с торжественной серьёзностью, приставила к своему. Края идеально совпали. На её ладони лежал цельный, хрупкий и совершенный цветок.

— Видишь? — прошептала Петуния, и голос её дрогнул от неожиданно нахлынувшего чувства. — Он целый. Пока мы рядом — он целый. Сестры навсегда.

Она разъединила половинки, и это действие показалось ей полным глубокого смысла. Они были двумя отдельными девочками, но между ними существовала эта невидимая связь, способная в любой момент сложиться в единое целое. Это было лучше, чем любое волшебство. Это был порядок. Это была семья и близость.

Восклицание Лили о втором заходе в лабиринт заставило её улыбнуться настоящей, лёгкой улыбкой. Потом этот стремительный бросок к лотку с ватой — и Петуния, забыв о важности, засмеялась и бросилась следом.

— Одну на двоих! — крикнула она продавцу, опережая Лили, и снова почувствовала тот сладкий вкус власти — не страха, а радостного распорядительства праздником. Когда огромное, воздушное облако оказалось в её руках, мир сузился до хруста сахара на языке, до липких пальцев, до смеха, который она уже не могла сдержать. Она отламывала куски себе и протягивала вату Лили, и каждый раз, видя, как та жмурится от удовольствия, чувствовала, как её собственное счастье растёт, становится таким же большим и воздушным, как эта вата. Веселье, которого она так боялась потерять, нахлынуло на неё волной, смывая последние остатки напряжения. Всё было идеально.

— Шар? — переспросила она, вытирая пальцы о платок. — Да, конечно. Самый большой. Но потом. Сначала... — её глаза забегали по рядам ярмарки, выискивая следующую цель. — Сначала давай посмотрим на кукольный спектакль. Он же скоро начнётся!

Она схватила Лили за руку и потянула за собой, и в этот миг её взгляд скользнул куда-то в сторону, за прилавок со свистульками. Между мелькающими спинами она на секунду увидела мальчика. Странного мальчика, жившего неподалеку. Слишком бледного, в чёрной одежде, которая выглядела не по-праздничному, а по-взрослому уныло и грязно. Он стоял неподвижно и смотрел прямо на них. Вернее, не на них. На Лили. В его взгляде не было ничего от общего веселья — только какая-то сосредоточенность. Всё тёплое и сладкое внутри Петунии на мгновение сжалось в холодный комок. Она крепче сжала тёплую ладонь сестры и нарочито громко сказала, давая сестре несколько монет в руки:

— Идем быстрей, а то пропустим начало!

Надо было думать о хорошем. О том, что они сестры навсегда. А не о каких-то бледных мальчишках в чёрном. Его не было в её идеальном, правильном плане на сегодня… впрочем как и клоуна до того.

Подпись автора

Петуния стояла, сжимая в липких от сахарной ваты пальцах поручень ограждения. Эта противная липкость раздражала до зуда в подушечках пальцев, но умыть их было негде. А оторвать глаза от сцены она всё равно не могла. Вернее, от того, что на ней творилось. Она видела, как Лили закричала, как взмахнула руками. Она видела, как кукла ведьмы вдруг дёрнулась, а потом её отбросило, как щепку. Она полетела по воздуху, беспомощно болтая деревянными ногами. Вокруг дети визжали от восторга. Актеры зашумели в замешательстве. А Лили… Лили ликовала. Она захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте, с лицом, сияющим от чистой, безудержной радости. Она кричала «Даа!», как будто это был самый лучший фокус на свете.

У Петунии перехватило дыхание. В горле встал холодный, тяжелый ком. Это был не ветер. Не могло быть ветра. Полотно даже не шелохнулось, лишь пыль закружилась в луче света. Это было... опять эта странность?!

И тут, будто сквозь толпу, до неё донеслось не звук, а ощущение. Кто-то смотрел. Не рассеянно, как все, а пристально. Остро. Она рванула головой налево, и её взгляд наткнулся на него. На того самого бледного мальчишку в чёрном. Он стоял в тени, чуть поодаль, и не смотрел на сцену, не смотрел на удивлённую толпу. Его тёмные, слишком взрослые глаза были прикованы к Лили. И в них не было ни удивления, ни страха. В них было... понимание. Интенсивное, жадное понимание. Он видел. Он видел то же, что и она. И он знал.

Этот взгляд ударил Петунию сильнее, чем летящая кукла. Её охватила не просто тревога — паника. Чистая, животная паника. Он был свидетель. Он был доказательством того, что это — не совпадение, не ветер, не фокус. Он был из того же мира, из мира этой... этой гадости. И он смотрел на её сестру, как на диковинку. Как на что-то интересное.

«Нет!» — Мысль пронеслась со свинцовой ясностью. — «Нет. Никогда».

Она действовала на чистом инстинкте. Резко, почти грубо, она схватила Лили за плечо и развернула её от сцены.

— Всё, — сказала она, и её собственный голос прозвучал хрипло и чужим. — Всё, хватит! Мы уходим! Спектакль закончился! — отрезала Петуния, хотя актёры явно собирались продолжать, и сжала плечо сестры так, что, наверное, было больно. Голос Петунии дрогнул, словно слезы застряли в горле, но она пыталась с ним справится, не выпустить их наружу. Взгляд метнулись к тому месту, где стоял мальчик. Его уже не было. Словно призрак. От этого стало ещё страшнее. — Он испорчен. Артисты... они всё испортили. Это было некрасиво и глупо. Пойдём. Сейчас же.

Она тащила Лили прочь, прочь от этой сцены, от этих людей, от возможности, что этот мальчик снова появится. Петуния шла быстро, почти бежала, не глядя по сторонам, её единственной мыслью было создать расстояние. Защитить. Спрятать. Сделать так, чтобы этого никогда не было.

— Мы... мы купим тот шар, — выдохнула она, пытаясь найти хоть что-то нормальное, чтобы зацепиться. Её пальцы нашли на груди прохладное стекло медальона. Пока мы рядом — он «целый», он «единый». Сейчас эта мысль звучала не как утешение, а как отчаянная молитва. — И пойдём домой. Нам... нам уже хватит. Мы всё увидели.

Сестра не смотрела на Лили, боясь увидеть в её глазах ту самую, непонятную радость от того, что куклы летают по воздуху. Она просто крепко держала её за руку и шла, пробиваясь сквозь весёлую толпу, которая теперь казалась ей враждебной и слепой. Её идеальный день был окончательно разбит. Но теперь у неё была новая, страшная цель: сделать вид, что ничего не произошло. Убедить Лили, что это был плохой спектакль. И вычеркнуть из памяти образ бледного мальчика в чёрном, который видел правду.

Отредактировано Petunia Evans (2025-12-13 13:31:55)

Подпись автора

Фраза «мне больно» отозвалась в Петунии острой, жгучей иглой где-то под рёбрами. Но она не разжала пальцев. Больно — и пусть. Пусть лучше будет больно сейчас, от неё, чем потом… потом будет больно так, что уже ничем не унять. Мысль о мальчишке в чёрном, о его тёмном, понимающем взгляде, пронзила её новым витком страха. Он видел. Он знал. И где-то тут, в этой толпе, он мог быть снова. Наблюдать. И пока Лили радовалась этим дурацким куклам, он видел в ней то же, что и Петуния, — ненормальность. И это было страшнее.

— Он закончился! — её голос прозвучал резко и плоско, как удар доской. Он дрожал, и она ненавидела эту дрожь, этот предательский ком, что подкатывал к горлу. — Он испорчен, я же сказала! Разве не видишь? Всё поломалось, всё не так пошло!

Петуния почти тащила Лили за собой, не глядя на её лицо, не в силах вынести там слёз и обиды. Каждая слезинка сестры обжигала её, как кислота, но останавливаться было нельзя. Останавливаться — значит оглянуться. А оглянуться — значит не усвоить урок, позволить Лили увидеть продолжение этого… этой ненормальности с куклами, где странности сестры расцветут на всеобщее обозрение.

«Я не хочу шар».

Эти слова впились в самое сердце ледяным осколком. Весь её тщательно выстроенный план по спасению дня, последняя соломинка нормальности — и та была отброшена. От этого внутри всё оборвалось в пустоту, а следом нахлынула ярость. Не на Лили. На всё. На клоуна, на летающих кукол, на этого противного мальчишку, на саму ярмарку.

— Молчи! — шикнула она, и от этого шипения самой стало страшно. Она никогда так с Лили не говорила. Никогда. — Просто… молчи и иди. Мы идём домой. Всё.

Она уже не предлагала, она констатировала. День был окончен. Разрушен. И её вина в этом лежала тяжёлым, уродливым камнем где-то в желудке. Она не смогла его защитить. Не смогла сделать так, чтобы всё было правильно. Но сейчас она могла сделать хотя бы это — вырвать её отсюда. Заткнуть уши на её плач, закрыть глаза на её обиженный взгляд и просто вести. Вести в их обычный, скучный, безопасный дом, где на полках стояли нормальные книги и где не было места летающим куклам.

Её пальцы снова нашли медальон на груди. Она сжала его так, что острый край впился в ладонь. «Сестры навсегда». Сейчас эти слова означали нечто иное. Не радость, а обязанность. Не выбор, а приговор. Она была старшей. Она должна была нести этот груз. Даже если это значило быть монстром в глазах единственного в мире человека, который её по-настоящему любил.

Она шла, глядя прямо перед собой, на выцветшую вывеску у выхода с ярмарки. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и злости, уже зрело твёрдое, недетское решение: такое не должно повторится. Никогда. Она найдёт способ оградить Лили от всего этого. Она заставит мир быть нормальным.

Подпись автора

Рука Петунии опустилась, обожжённая пустотой. В ладони, где только что была тёплая рука сестры, осталось лишь липкое ощущение сахарной ваты. Лили, всхлипывая, бежала к маме, и каждый её вздох отдавался в Петунии. Она, не смея поднять глаз, чувствовала на себе тяжелый, молчаливый взгляд родителей. А те смотрели. Сначала на рыдающую Лили, а потом — на неё. Взгляд отца был усталым и недовольным. Взгляд матери — вопрошающим и укоряющим. «Что ты опять натворила, Петуния?» — словно висело в воздухе. Старшие всегда виновата. Они априори несут ответственность за младших.

— Тихо-тихо, солнышко, — мамин голос, мягкий и убаюкивающий, был адресован не ей. Мама наклонилась к Лили, гладила её по волосам цвета золотой осени, шептала что-то успокаивающее на ухо. Петуния видела только её спину — стену, за которой укрывали настоящую, любимую дочь — как казалось Петунии.

Старшая сестра не знала, что сказать. Какие слова могли оправдать то, что она испортила самый долгожданный день? Как объяснить про летающих кукол и понимающий взгляд бледного мальчишки? Про упавшего клоуна? Про это внутреннее чувство опасности? Как? Даже сейчас Петунии показалось, что это она не права, что переборщила, не так все поняв и напридумав себе лишнего. "Но было же, было" — беспомощная мысль. Петуния не защищалась, она молчала, ковыряя носком ботинка пыльную землю, выбивая маленькую ямку. Её вина была очевидна всем. И ей самой тоже.

Потом отец, вздохнув, наклонился и подхватил Лили на руки.
— Ну, ладно, ладно, — произнёс он. — Ничего страшного. Сейчас всё наладим.
И они развернулись. Пошли обратно. К ярмарке. К огням, к музыке, ко всему, от чего она только что с таким ужасом пыталась спасти сестру. Отец намеревался купить младшенькой шарик. Любой, какой захочет Лили. Чтобы залатать ту дыру, которую Петуния проделала в этом дне своим страхом и своей грубостью.

Она осталась стоять одна, у выхода. Её не позвали. Мама лишь коротко посмотрела и устало вздохнула. Петуния была наказана молчанием. И самым страшным наказанием было то, что она чувствовала себя заслужившей его.

***

Дома пахло пирогом. Тепло и уютно. Красный воздушный шарик летал по гостиной. Подарок за слёзы. Награда за ненормальность.
Петуния быстро проглотила ужин, пробормотала о желании почитать и убежала наверх, в их общую с сестрой комнату. Обида и жалость к самой себе горьким комком стояли в горле. Петуния села на свою кровать. В полумраке комнаты Петуния потянула за цепочку на шее. Холодное стекло медальона-половинки выскользнуло из-под ворота. Светловолосая девочка аккуратно провела по нему пальчиком.
«Сестры навсегда».

За что? Этот вопрос жёг изнутри. За что её Лили, добрая и светлая душа, должна была сталкиваться с этой ненормальностью? С этими странностями, которые пугали, которые делали её чужой, которой с жадным интересом мог рассматривать какой-то бледный мальчишка? Лили ничего плохого не сделала. Она просто хотела веселиться, смотреть спектакль и радоваться красному шарику. И Петуния тоже хотела! Почему эта... эта ненормальность, это уродство, цеплялось именно за них? Чем их маленькая, обычная семья провинилась перед миром? Они жили тихо, никому не мешали. Они не просили чудес. Хотелось только порядка, ясности, простой и понятной жизни, где всё идёт по плану. Как оградить Лили от этого? Как спрятать? Как сделать так, чтобы мир не увидел в сестре уродку, а увидел бы просто девочку? Чтобы она сама никогда не узнала, какая она... ненормальная.

Подпись автора

Тишина после вопроса затянулась. Петуния не отвечала. Она лежала и слышала только тяжёлое, неровное биение собственного сердца. Пальцы так сильно сжимали медальон, что он должен был вот-вот треснуть. Девочка глубоко, с видимым усилием вздохнула — долгий, дрожащий выдох, полный будто бы неподдельных переживаний.

— Ох, Лили… — наконец произнесла она. Голос был тихим, но ровным. Не извиняющимся, а устало-печальным. Таким, каким говорят о чём-то неисправимом. — Я не сплю. Как я могу спать? — Она снова вздохнула, переворачиваясь на бок, чтобы смотреть в темноту в сторону сестры. Силуэт Лили в темноте казался маленьким и потерянным. — Хочешь забраться ко мне? — спросила Петуния, отодвигая край одеяла. Она не спешила ничего говорить, но вскоре все-таки заговорила, тихо-тихо, словно делилась тайной.

— Ты знаешь, почему я так... расстроилась сегодня? — спросила Петуния, делая акцент на слове «расстроилась», а не «разозлилась». Это звучало мягче, трагичнее. — Это не из-за тебя. Никогда не из-за тебя. Это из-за... этой гадости. Которая сегодня происходила.
Сделала ещё одну паузу, давая словам осесть.

— Сначала этот клоун. Потом эти куклы... — Петуния нарочно содрогнулась, будто от отвращения. — Это же ненормально, Лили. Ты же сама видела. Все вокруг смеялись, а мне... мне было страшно. Потому что я видела, что это неправильно. Что это... уродство какое-то. И оно везде сегодня преследовало нас. Как будто портило специально. — Петуния сделала небольшую паузу. — А потом... я увидела того мальчишку. Того... бледного, в чёрном. — Петуния понизила голос до шёпота. — Он смотрел. Не на представление. На нас. На тебя. И в его глазах... он словно радовался этому. Этой гадости. — Преувеличенно проговаривала Эванс. Сделала вид, что сдерживает дрожь.

— Я так испугалась за тебя. Потому что такие... такие люди, как он, они тянутся ко всему странному. А я не хочу, чтобы они тянулись к тебе. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. В нормальности. Чтобы с тобой были нормальные люди, а не... не те, кто радуется, когда мир сходит с ума. Вот почему я увела тебя. Потому что я не могла больше этого видеть. Потому что каждый раз, когда случается что-то такое... — она сделала паузу, чтобы следующая фраза прозвучала как откровение, — ...кажется, будто это что-то забирает у нас кусочек нашего общего дня. Нашего счастья. Как будто та сила, что двигала куклами... она отравляет всё хорошее. И я боюсь, что если мы будем рядом с этим, оно начнёт отравлять и нас. Разделять нас.

Петуния замолчала, дав Лили услышать и понять её слова.

— Мы же с тобой... мы сестры навсегда, — тихо сказала она, вновь касаясь медальона на своей шее. — А «навсегда» должно быть... светлым. Правильным. Без этих... этих тёмных штук. Ты же понимаешь?

Чувство вины, которое Лили уже испытывала, теперь получило «объяснение» и «виноватого» — не её, а ту самую «гадость». Всё было разложено по полочкам. Оставалось только, чтобы Лили согласилась с этой расстановкой.

Подпись автора

В темноте наступила долгая, тяжёлая пауза. В сердце Петунии лишь огромная, усталая убеждённость в своей правоте. Она должна уберечь. Должна объяснить. Должна, потому что старшая, потому что любящая. 

— Знаешь, — голос прозвучал тихо и устало, но участливо. — Я тоже думала об этом. Всю дорогу домой. — Она осторожно погладила тыльную сторону ладони Лили большим пальцем — жест утешения, который использовала их мама.

— Бывает же, что в дом залетает мушка. Назойливая, противная. И она всё кружит, бьётся о стекло, портит настроение. — Петуния говорила медленно, подбирая самые простые, понятные образы. — Её же не винят. Она просто мушка. Но если её не выгнать, не закрыть окно… она будет летать вечно. И всё будет ею испорчено: и обед, и разговор, и вечер. Прямо как сегодня.

Девочка вздохнула, и в этом вздохе была неподдельная, детская грусть по испорченному празднику.

— Эти мысли… эти порывы… они как такие мушки. Они просто залетают. Не по твоей вине. — Петуния сделала акцент на этом, и это звучало искренне: словно её сестра не виновата, а виновата была «та самая мушка». — Но, если им поддаться, позволить им прижиться, начать думать, что они могут что-то изменить… они начнут роиться. И тогда… — её голос стал совсем тихим, почти испуганным, — …тогда они могут унести с собой всё хорошее. Весь покой. Всю нашу… обычную жизнь. Они сделают всё странным и пугающим. Как с тем мальчиком. Ты же видела его глаза? Он такой странный, такой непонятный, что как будто бы живёт в мире, полном таких мух. Разве мы хотим такого?

Петуния не ждала ответа. Она мягко, но настойчиво вела мысль сестры, чтобы она поняла сестру.

— Поэтому окно надо закрывать. Сразу. Как только чувствуешь, что залетает что-то… не такое. — В детском тоне твёрдая, практичная нота, как у мамы, объясняющей, как правильно складывать бельё. — Надо думать о чём-то тёплом. О самом простом. О том, что не может измениться ни от каких мыслей. О том, что наше. Наше с тобой.

Обняла Лили чуть крепче, заключая в безопасный круг.

— Пока мы это помним, пока мы держим окна закрытыми… — она не договорила, оставив фразу висеть в воздухе. Не нужно было говорить, что будет, если окна откроются. Это и так было понятно. Испорченный день станет нормой. А их с Лили тихое, правильное «сёстры навсегда» растает, как та сахарная вата. — …пока мы помним, у нас всё будет как надо. Мы будем вместе. И всё будет… спокойно. И правильно.

Сестра предлагала Лили простой выбор: закрыть окно и получать в награду самое дорогое — их общее «навсегда». Это был не ультиматум. Это была, в её картине мира, единственно возможная дорога к спасению. Петуния замолчала, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. Потом глубоко вздохнула, с видом человека, открывающего неприятную, но необходимую правду.

— Я как-то наткнулась в библиотеке на одну книжку, — начала Петуния тихо, с почти благоговейным ужасом. — Там говорилось про старые-старые времена… Про то, что давным-давно люди знали. Они видели, к чему ведёт эта… эта странность.

Сделала паузу, давая Лили приготовиться.

— Тогда не говорили «гадость» или «фокусы». Тогда говорили… колдовство. И знали, что от него один вред. — Петуния произнесла слово «колдовство» шёпотом, как самое страшное ругательство. — Люди, у которых это… проявлялось… они ведь тоже не все злые были. Наверное, некоторые просто пугались, как ты сегодня. Или хотели помочь, как ты с принцессой. Но сила-то… она страшная. Она выходит из-под контроля. И тогда случались пожары, болезни, коровы переставали давать молоко… Чего только не было. И люди… обычные, нормальные люди… они вынуждены были защищаться. Защищать свои семьи, свои дома, свою нормальную жизнь. Это было очень страшно и очень грустно. Но иначе… иначе странность съела бы всё. Вот почему в сказках ведьмы всегда злые. Это не просто так, Лили. Это… предостережение. Напоминание о том, что бывает, когда пускают муху в дом и дают ей обжиться.

В детском голосе не было жестокости, только глубокая, трагическая убеждённость, максимализм, который так присущ детям. Петуния не оправдывала казни — она объясняла их. Как объясняют необходимость горького лекарства.

— Те времена прошли. Слава богу. Но сила-то… она не прошла. Она просто спряталась. И теперь она выбирает себе… жертв. Как та мушка, которая ищет, в какое окно влететь. — Она обняла Лили ещё крепче, уже не как сестра, а как последний оплот в страшном мире. — Мы не можем позволить, чтобы она выбрала тебя. Чтобы из-за неё с тобой… с нами… случилось что-то плохое. Чтобы люди стали смотреть на тебя, как на ту… ведьму из сказки. Я не переживу этого. Наше «навсегда» этого не переживёт.

В её словах не было прямых угроз. Была забота, историческая правда, безопасность. Петуния рисовала мир, в котором магия — это не дар, а древняя болезнь, трагедия, которая ломает жизни и раскалывает семьи. И предлагала единственную вакцину: абсолютный контроль, абсолютная нормальность. Ценой отказа от дара. Во имя их любви. Это было чудовищно. И в её системе координат — совершенно логично и правильно.

Подпись автора