Особенным этот ужин можно было назвать не только в связи с памятным поводом, но и потому, что с годами семейный ужин становился особенным. Родители не молодели, дети выросли и погрузились в свои дела. Оттого каждое их появление превращалось в маленькое событие, а расспросы становились все подробнее и пристальнее. На этот раз всё внимание досталось Минерве. Увы и ах, двое сыновей за столом отсутствовали. Хотя Малкольм обещал. Он же сам говорил, что в этот день дежурства не будет! Говорил!

Да, всегда могли найтись срочные дела по работе, внезапный вызов, но был ли это тот самый случай? Более того, он должен был прийти не один. Минерва была знакома с Эллой Лонгботт — двадцатитрехлетней, изящной блондинкой, одарённой не только красотой, но и умом, и той особой проницательностью и точностью, что свойственна блестящим зельеварам. Малкольм называл её не иначе как «Элли». И случилось, что он наконец-то решил представить её своей семье. Но за столом не появились ни Малкольм, ни Элла.

Сестра знала, как брат легко и почти привычно обрывал отношения. Эти же казались крепкими, но… что-то внутри уже подсказывало, что-то здесь было не так?

— Может, срочные дела по работе, — вслух озвучила мама общую мысль. Её голос звучал так тепло, словно доносился прямиком из детства.

Она, конечно, задала уже уйму вопросов самой Минерве — о работе, о коллегах, висит ли всё тот же гобелен с танцующей парой в Хогвартсе, за тем самым поворотом к библиотеке? И ещё бы сотню таких же задала, но вопросы словно притихли, когда со службы вернулся отец — преподобный Роберт, глава семейства МакГонагалл. Он заметно постарел. Существуют две категории, которые осознаёшь слишком резко: как быстро взрослеют чужие дети и как стремительно стареют собственные родители, когда видишь их нечасто.

***

Он пил уже сутки.
Время в квартире споткнулось и остановилось. Густое и липкое, залитое золотисто-коричневым оттенком огневиски. Малкольм пытался утопить в ней свой разум — этот безупречный, безжалостный механизм, что с циничной точностью вновь и вновь прокручивал перед внутренним взором каждый взгляд, движение и слова. Он травил его, как ядом, желая забвения.

Но разум не сдавался. А сердце… Оно не просто болело. Оно рвалось из груди по старым, истоптанным путям — туда, где было его место все эти десять лет. Оно, словно упрямый щенок, тянулось на знакомый запах, к теплу её руки, к звуку её смеха, не желая верить в реальность. Оно всё ещё билось в ритме её имени, и каждый удар отзывался невыносимой болью живого, вырванного корня. И пищало, словно мандрагора, выдранная из своего горшка. И против этой боли от насильственного разрыва алкоголь был бессилен. Он не лечил, он лишь подливал масла в огонь, и пламя стыда, отчаяния и ненависти к самому себе пылало внутри только ярче.

А квартира? Она была точным отражением его нынешнего состояния — вымершей, пустой. Воздух стоял спёртый, тяжёлый, пропахший алкоголем и безысходностью.
С каким аскетизмом Малкольм обустраивал свой быт. Ни безделушек, ни намёка на уют, лишь голые стены и самое необходимое. Словно он всегда держал фигуру на выходе, готовый в любой момент свернуть свою жизнь в один-единственный чемодан. Не считая мебели. А мебель… но мебель и вовсе была чужой. Вся эта обстановка съёмного жилья напоминала декорации, которые завтра снимут и увезут. Он и правда мог исчезнуть за час. Но куда бежать, когда самое страшное уже поселилось внутри тебя?

Здесь, в четырех стенах, где его никто не видел, можно было наконец отпустить себя. Не собирать, а разобрать по кускам. Вывернуть все эти чертовы сухожилия чувств до хруста, дать всему этому прорваться наружу — рыку, горю, злости. Позволить себе быть не мужчиной из стали, а просто человеком, у которого внутри все в клочьях. Вот только как потом, после этого, собраться обратно? Как склеить эти осколки в нечто целое? На это, впрочем, еще оставались сутки. Внутреннее за такое время не поправишь, но внешнее… Впрочем, сейчас он даже не наливал себе в бокал, а пил прямо из горлышка.

Малкольм провёл ладонью по лицу. Щетина, длиннее обычного, отдавала лёгким, противным электрическим покалыванием. Он помнил, как вскоре после возвращения поймал своё отражение в зеркале и то отражение было ему незнакомым. Из полированной поверхности на него смотрела неживая маска — бледная, с пустыми глазами, за которой скрывалось лишь ледяное оцепенение. И это было почти сутки назад. С тех пор к зеркалу не подходил.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Сердце ёкнуло — дикий, пьяный, ни на чём не основанный импульс: «Аврора?» Словно какая-то часть его, та самая, глупая, что не умела учиться, всё ещё ждала, что это она войдёт, скажет, что всё это было чудовищной ошибкой.

Но нет. Разум, тупым молотком выбил эту дурь. Не она. Не придёт. Она сказала: «Нет никаких нас...Есть я и есть ты. Если станет выбор между тобой и тем, то я выберу не тебя». Чётко. Ясно. Без вариантов.
Мир плыл, отставал на долю секунды, потом догонял с тошнотворным рывком. Перед ним стоял силуэт. Высокий, строгий. Знакомый до боли. Но расплывчатый, как изображение в кривом зеркале.

Минерва. Мини. Минечка моя.

Мысль проступила тускло, сквозь алкогольный туман. Он заморгал, пытаясь поймать фокус. Картинка упрямо раздваивалась. Вот она — сестра. А вот — её прозрачный двойник, чуть в стороне. Малкольм покачал головой, пытаясь их совместить, от чего в висках застучало с новой силой. На мгновение получилось — он увидел её лицо, напряжённое, бледное. Потом опять поплыло. Он смотрел на неё, как сквозь мутную воду, и ему потребовалась целая вечность, чтобы просто удержать её образ перед глазами, не давая ему распасться на составляющие.

А, ну да. Семейный ужин. Он же… он же обещал. С Элли. Дохлый ты гриндилоу.

Он попытался ухмыльнуться, но получилось лишь кривое подёргивание губы. Упустив ту бутылку с которой пил, рука сама потянулась к ближайшей бутылке, но она была пуста. Вторая тоже. Целый строй стеклянных солдат, павших в его бесславной войне с самим собой.

Минерва говорила. Её голос доносился будто из-под толстого слоя воды. Мама волновалась… Отец тоже… решили, что ты на дежурстве…»

— Вот жеж… — помотал головой, он так гнался за ветряной мельницей, упустив даже семью, хотя для него она была не менее важной. Но в этот раз их всех упустил. — потому что человек-дерьмо. — Хотелось ещё пить. Потому что, когда пьёшь, на секунду забываешь, что ты за человек. Но на него не действовало в этом плане. Ведь он знал, кто он. Тот, кто разбивает сердца хороших девушек. Тот, кто не может прийти на ужин к родителям. Тот, кто годами бегает за призраком, который сама же и сказала «выберу не тебя».

«Малкольм, что случилось?»

Вопрос повис в спёртом воздухе. Простой и такой точный.
Он медленно поднял на сестру взгляд. Сфокусироваться было трудно. Её лицо снова уплывало.

— Что случилось? — его голос прозвучал хрипло. Фыркнул, и этот звук перешёл в короткий, безрадостный хохоток.

Он качнулся вперёд, оперся локтем о колени. Голова гудела, как улей.

— Просто… — он замолчал, пытаясь поймать убегающую мысль. — … она ушла. — Он не уточнил кто именно ушёл. Прекрасная, умная, тактичная Элли? Только не срасталось со следующей фразой сказанной во хмелю. — Ещё в Хоге ушла. Просто я… я такой идиот, Минни, такой слепой, тупой… я всё это время думал, что есть шанс. А его нет.

Минерва знала об Авроре. Ещё со школьных времен, где их запутанная история когда-то началась — там же, казалось, и закончилась. Да, теперь они работали вместе. И Минерва, с её пронзительной наблюдательностью, наверняка догадывалась о чувствах брата к той, которая носила имя богини утренней зари. Видела тот скрытый огонь в его глазах, ту незримую нить, что связывала его с темноволосой коллегой, несмотря на все годы. Как игриво было его настроение, когда что-то шло так как ему бы хотелось. Как он загружался, если нет. Как было ему сложно тогда, когда она потеряла напарника и он пытался вытащить её из пропасти. 
Но ведь он пытался. Он старался выстроить свою жизнь с другой. Сейчас эта была Элла. Он пытался обрести счастье… Или все это было просто видимость, как частенько его улыбки и шутки?

Он швырнул бутылку в сторону стены. Она с глухим стуком покатилась по полу, не разбившись. Даже это ему не удалось. Хе-хе, — послышалось эхом.

Он откинулся на диван, закрыв глаза. Сглотнул от чего дернулся кадык. В висках стучало, а закрыв глаза комната сильный поплыла. Потом он снова медленно приоткрыл веки, с трудом поймал её расплывающийся силуэт. Его рука неуклюже потянулась в сторону, ладонь беспомощно шлёпнулась на пол рядом с пустой бутылкой. Он словно вновь вспомнил о сестре в его квартире.

— Минни… а ты… Ты чего стоишь? Присаживайся… Выпей со мной. — Он мотнул головой в сторону бардака из пустых бутылок. Нашел бутылку с огневиски и протянул сестре, смотря на нее туманным взглядом.  Бокалов даже по близости не было. — Или побрезгуешь? 

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-11-20 19:53:30)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Замер, рука с бутылкой всё ещё протянута в пустоту. Словно идиот. Её слово — «побрезгую» — ударило не в бровь, а в глаз. Остро. Точно. Прямо в ту самую рану, что сочилась самоотвращением. Малкольм медленно, с преувеличенной театральностью вусмерть пьяного, опустил руку. Бутылка с глухим стуком упёрлась в его колено.

— Ага… — хрипло выдохнул он. — Понятненько… Брезгуешь. — Кивнул, слишком сильно, мир снова поплыл. — Ну да. Я ж… я ж вонючий, да? Пьянь. Отброс. Кому я такой, Малкольм-то-пьянь-сопливый, нужен? Никому. Так, ветряная мельница, за которой… за которой сам же и бегаю, как угорелый.

Холодный воздух из окна ударил в лицо. Мужчина вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. И это его взбесило. Эта попытка привести его в чувство. Эта её… её правильность. Её стальная выдержка, пока он тут разваливается на части.

— «Самоуничижительное пиршество»… — передразнил он, кривя губы в уродливой гримасе. — Это не пиршество, сестрёнка. Это… поминки. По тому, кем я мог бы стать. А не стал. А знаешь, почему не стал?

С пьяным, медвежьим упрямством, начал подниматься — неловко, отталкиваясь от пола, цепляясь за воздух. Качнулся, едва не грохнувшись назад, но каким-то чудом удержался, расправив плечи. И вдруг показалось, что он стал больше — не физически, а энергетически, заполнив собой всю эту убогую клетку, вытеснив из неё даже воздух. Сделал маленький, нетвёрдый шаг — не то назад, не то вбок, проверяя, выдержит ли его мир это внезапное выпрямление. И выдержал. Малкольм ткнул себя в грудь пальцем, будто вбивая в рёбра обвинительный приговор.

— Потому что я … ну этот, ай... — махает рукой, так и не вспомнив слово. Мозг, отравленный алкоголем, не хотел выручать. — Я долбанных десять лет воюю с ветряными мельницами! С её… с её «невидимыми зонами»! С её «выберу не тебя»! Я строил из себя дурака, шута, чтобы хоть как-то быть рядом! Думал, если буду терпеливым, если буду просто… просто ЗДЕСЬ… она одумается. Увидит. Поймёт. А она… — он закашлялся, горло перехватило спазмом. — А она посмотрела на меня такими глазами… как на назойливого щенка, которого жалко, но от которого давно пора избавиться.

Сгрёб с пола первую попавшуюся пустую бутылку и швырнул её в стену. На этот раз стекло с треском разбилось, осыпаясь на пол осколками. Мужчина пошатнулся, отступая назад.

— Девушка сделала свой выбор? — прошипел он, глядя на осколки. — Какая девушка, Минерва? Какая, дохлый гриндилоу, девушка?! Их две! Одна — ушла, потому что я говно! Вторая — никогда и не приходила, потому что я для неё… я для неё фон! Шум за окном! Надоедливая муха, от которой отмахивается! — Он выкрикивал это с такой яростью, будто пытался перечеркнуть этими словами всё, что между ними было. Каждую улыбку, каждый взгляд, каждую крупицу того мнимого тепла, за которое его изголодавшееся сердце цеплялось все эти годы.

Малкольм поднял на Минерву воспалённый, мутный взгляд, словно снова вспоминая, что сестра стоит перед ним. Вся его боль, всё отчаяние, вся накопленная годами горечь вырывались наружу, не сдерживаемые больше ни разумом, ни приличиями.

— Ты говоришь — «встать и умыться». А зачем? А что изменится? Я умоюсь, побреюсь, надену чистую мантию. И что? Я стану другим? Перестану быть тем, кого не выбирают? Она посмотрит на меня и скажет: «О, Малкольм, ты так хорошо побрился, теперь я тебя люблю»? Ха-ха-ха, — пьяный смех: грубый, надрывный… и нелепый. Смех наполнил квартиру, но через пару минут оборвался так же внезапно, как и начался.

— И не нужно мне говорить про безволие и слабость. Ты знаешь, каково это видеть, как она улыбается кому-то другому? Как она живёт своей жизнью, в которой для тебя нет места? А ты стоишь и улыбаешься в ответ, как клоун, потому что иначе сойдёшь с ума.  И мне теперь с этим жить. Каждый день. Рядом с ней. Так какая разница, умыт я или нет? Выспался или нет? Трезв или пьян? Разница лишь в том, что, когда я пьян, я хоть на несколько часов могу это забыть. А когда трезв — нет. Я всё помню. Каждое её слово. Каждый взгляд. — На самом деле и пьяным тоже помнил, иначе бы сейчас так яростно не говорил. Но вся эта алкогольная вакханалия была словно прыжок в воду, чтобы дойти до дна. Малкольм повернул голову к Минерве, и в его глазах стояла такая бездонная усталость, что, казалось, он не спал не одни сутки, а всю свою жизнь.

— Так что оставь свои советы. Оставь своё… своё холодное, правильное сочувствие. Оно мне не нужно. Или… или давай сделаем, по-твоему. Тащи меня под душ. Силой. Как в детстве, когда я не хотел мыть голову. Сделай из меня снова человека. Чистого, выбритого, трезвого. А потом отведи меня к ней и заставь её по-настоящему полюбить меня. Сможешь? Нет? Тогда… тогда просто оставь меня гнить. Это единственное, в чем я преуспел. Это не слабость. Это… это пытка, растянутая на годы. И я её выдерживал. Я выдерживал, понимаешь? А сейчас… сейчас просто кончились силы. Вот и всё.

Словно свеча, задутая резким порывом ветра, его пыл мгновенно угас. Ярость, что секунду назад распирала его изнутри, схлынула, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Все силы разом покинули его. Он рухнул на диван — жалкий, тесный диванчик, вдвое короче его собственного роста. Пришлось  поджать ноги, скрючившись в неестественной позе. Руки, беспомощно зажатые между коленей, казались чужими. Голова раскалывалась на части, а комната медленно и неотвратимо плыла по кругу, затягивая его в водоворот тошнотворного забытья. Мир перекосился. Потолок съехал набок, встав под углом, а дверной проём плыл куда-то вниз, к плинтусу. Малкольм лежал, и комната лежала вместе с ним — пьяная, неустойчивая, готовая в любой момент опрокинуться.

— Я не хочу без неё дальше, Мини, — прошептал мужчина, и в этих словах не было ни вызова, ни надежды. Малкольм не говорил, что не справится, но в словах было то, что пока не находил в себя сил пытаться. Это «не хочу» повисло в воздухе, медленно закрашивая все краски мира в один сплошной унылый цвет.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм не ответил сразу. Сначала был только тихий, прерывистый выдох, больше похожий на стон. Его голова всё ещё лежала на диване, взгляд уставлен в стену. Слова Минервы падали на него как удары. Тяжёлые, точные, безжалостные. Каждое «должен», каждое «ты сильный», каждое «надо просто пережить» — всё это было правдой. Чёртовой, невыносимой правдой, от которой хотелось заорать в ответ. Но сил кричать больше не было. Глаза были пустыми, выцветшими, будто весь огонь, что горел в нём минуту назад, потух, оставив после себя лишь горстку пепла.

— Ты права… — его голос был хриплым шёпотом, едва слышным в тишине комнаты. — Всё… всё правильно говоришь. Надо встать. Умыться. Сделать вид, что… что ничего не случилось. — Малкольм замолк, сглотнув ком в горле. — Работать. Жить. Как все. Справиться.

Он произнёс это с такой мёртвой, обречённой покорностью, что стало ясно — МакГонагалл не верит в эти слова. Он просто повторяет за ней, как заученный урок, который не имеет к нему никакого отношения.

Малкольм закрыл глаза, и мир продолжил свое движение без него. Голова словно догоняла вращение Земли, упрямо пытаясь обогнать планету в этом пьяном вихре. Кадык дернулся, с трудом проталкивая ком отчаяния, застрявший в горле. Можно было подумать, что наступило принятие. Вот только он не двинулся с места в сторону хотя бы ванной.

— Ты сказала… нет заклинания, чтобы заставить её полюбить… — он снова открыл глаза, и в них было что-то новое, леденящее. Не ярость. Не отчаяние. Но что-то спокойное, страшное. — Но есть… другое заклинание.

— Obliviate, — подсказал он. Слово повисло в воздухе, холодное и отчуждённое, как лезвие ножа.

— Если нельзя заставить её полюбить… — продолжил Малкольм тем же ровным, монотонным голосом, — значит… можно… попробовать забыть. Исказить воспоминания. — Мужчина сделал паузу, давая ей понять весь ужас этого предложения. — Ты же… ты же хочешь мне помочь? Сделай это. Возьми свою палочку… и сделай это. Сотри её. Сотри всё. Все десять лет. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждую… каждую улыбку. Каждое…ответное движение. Чтобы я… чтобы я проснулся завтра и не знал, почему у меня здесь… — он прижал кулак к груди, — … такая дыра. Чтобы я не помнил её имени. Чтобы я смотрел на неё в коридоре Министерства и просто… кивал вежливо, как коллеге.

Малкольм умолк, переводя дух. Его тело мелко задрожало, но голос оставался пугающе спокойным.

— Нет памяти — нет боли. Нет боли — нет проблемы. И я буду тем самым Малкольмом МакГонагаллом, который встаёт, умывается и делает свою работу. Просто… помоги мне дойти до этого состояния. Быстро. Без этой… этой пытки воспоминаний.

Он смотрел на сестру с мольбой, но это была мольба не о спасении, а об уничтожении. И этот взгляд был остекленевшим, но невероятно сосредоточенным, хоть замутнен дымкой сильного опьянения. В этом безумном, отчаянном предложении была своя, извращённая логика. Если боль невозможно пережить, значит, нужно уничтожить её источник. Даже если этим источником является он сам. Его собственная память. Его любовь.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-11-30 01:15:25)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Её рука в его волосах. Тяжесть, которая не пускала на дно. Тёплая ладонь. Знакомое прикосновение. Сейчас всплыло похожее из прошлого, как она удерживала его в детстве, когда он метался в лихорадке. Но и прикосновение сестры сейчас слово единственная опора в опьяневшем, плывущем мире. И от этого сжалось всё внутри. Сухая, беззвучная судорога под рёбрами. Он разучился плакать лет в восемь, казалось. Механизм сломался, и теперь внутри только этот жуткий, беззвучный треск.

Её слова обрушивались на него не гневом, а страшной, неопровержимой логикой. «Агония без имени». Малкольм представил это — просыпаться с этой рвущей душу тоской и не знать, чьё лицо искать в памяти. Да, это было хуже. Бесконечно хуже. Минерва отняла у него последний, безумный план.

Малкольм долго молчал. Потом медленно, через силу, повернул к ней лицо. Глаза были мутными, но в них не было уже ни ярости, ни вызова. Одна пустая усталость.

— Значит, выхода нет, — прошептал он. Это был не вопрос, а констатация. Тихий, окончательный приговор самому себе. Закрыл глаза, отгородившись от света, от её взгляда, от всего. Где-то в глубине сознания маячила мысль — когда-нибудь кончится и это падение. Ударишься о дно. Может, тогда будет от чего оттолкнуться. Сейчас же его реальность была проста: свинцовая тяжесть в костях и полное отсутствие воли даже на глубокий вдох. — Хотелось бы все заморозить, обратить в зиму. Но у меня… нет этого льда. Во мне всё горит.

Не открывая глаз, он спросил после паузы.
— Как ты справилась? — Он спрашивал о её боли. О Дугале.

Наклонил голову, прижимаясь к её ладони. Словно тихая, отчаянная просьба: побудь рядом.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-12-07 08:33:46)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Малкольм лежал, придавленный тишиной, которая густела после её слов. Не пустая — насыщенная признанием. Она нарисовала ему не выход, а карту выжженной земли, по которой ей самой пришлось идти годами. И от этого осознания, что даже у неё, у его сильной, несгибаемой для глаз других Минервы, так. Минуты он просто дышал, вбирая воздух в онемевшие лёгкие. Потом голос, сорвавшийся где-то в глубине груди, пробился наружу, странный и плоский, будто не его.

— Как же мы умудрились до такого докатиться.

Это был не вопрос. Это было что-то на философском. Два МакГонагалла. Оба неглупые, оба сильные. И оба — в ловушке. Она — в идеально выстроенной тюрьме самоограничения. Он — в развалинах и пепле, которые сам же и разрушил и поджёг. Потом, с титаническим усилием, словно его кости были отлиты из чугуна, он приподнял голову и повернул её к сестре. Свет резанул воспалённый, прищуренный глаз. И в уголке его рта дрогнула мышца, вытягивая губы в нечто, лишь отдалённо напоминающее усмешку — нечно по-настоящему его, Малкольма. Скорее, это была гримаса — кривая, болезненная складка, в которой застыла вся горечь. Мужчина заставлял себя не просто утопать в своем раздрае, а начать анализировать и хоть немного себе говорить, что чувства других – это чувства других, над которыми власти он не имел. Он снова уронил голову, но уже не в полную прострацию, а будто обдумывая услышанное.

— Механически, — пробормотал он, словно пробуя на язык тяжёлый, неудобоваримый камень. — Ладно. — Глубокий выдох, из которого, казалось, вышло последнее сопротивление. — Значит… сначала механически.

И тут его тело вдруг столкнулось с непреодолимым барьером. Воля, согласившаяся на «механически», наткнулась на полную физическую немощь. Мускулы не слушались. Кости несли невыносимую тяжесть.

— Не могу, — хрипло выдавил он, и в голосе прозвучала не детская беспомощность, а ярость инвалида, запертого в неподвижном теле. — С места. Не могу, чёрт возьми, двинуться.

Он сделал судорожный, глубокий вдох, как будто воздух в комнате внезапно закончился. Потом выдохнул, и с этим выдохом родилась простая, ясная, почти гениальная в своей простоте идея.
— Надо… выйти. На воздух.

Его взгляд, мутный, но невероятно целенаправленный, направлен к окну, к прямоугольнику ночной тьмы за стеклом.
— Тут есть выход на крышу рядом. Чёрная лестница в конце коридора, люк наверх. — Это не было романтическим порывом смотреть на звезды или встретить рассвет. Это была насущная, физиологическая потребность: сменить отравленную атмосферу гибели на что-то нейтральное. На холодный, безразличный ветер. Совершить действие. Простое, физическое, реальное. Подняться. Пройти. Открыть люк. Вдохнуть.
Это и был тот самый первый, жалкий, невероятный шаг. Не к счастью. Даже не к исцелению. К простейшему доказательству: он ещё может подчинить себе ноги. Сможет пересечь комнату. Сможет вдохнуть воздух, который не пахнет отчаянием и перегаром. Всё. Большего сейчас и не надо.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Пока лежал, прижавшись головой к её коленям, опьянение казалось приглушённым гулом на фоне острой боли. Адреналин отчаяния работал лучше любого противоядия. Но стоило немного успокоиться и встать — и мир рухнул на него со всей дурацкой, карусельной силой. Пол ушёл из-под ног, стены завертелись в медленном, тошнотворном вальсе. Мужчина пошатнулся бы, если бы не сестринская железная хватка под локтем.

— Ох… ё… — вырвалось у Малкольма, и он инстинктивно вцепился в плечо Минервы, пытаясь поймать хоть какую-то точку опоры в этом пляшущем пространстве. Голова гудела, как разозлённый шершень. МакГонагалл хотел отступить от своей идеи, остаться всё-таки в квартире, но внутренняя упертость, которую не утопить даже алкоголем, не дала отступить. Он шёл, сосредоточившись на командах её голоса и на ощущении твёрдого пола под ногами. «Шаг. Ещё.»

На лестнице стало ещё хуже. Узкий проход, крутые ступени — всё это угрожало сложиться в кашу. Он карабкался, цепляясь за холодные перила и за руку сестры, бормоча под нос что-то невнятное и проклиная всеми известными ему словами гравитацию, строителей и огневиски. А потом — тяжёлая дверь на чердак, и перед ними тот самый люк. Минерва упиралась в него плечом, но крышка не поддавалась. Малкольм, тяжело дыша, прислонился к стене.

— Дай… дай-ка… помогу — прохрипел мужчина, оттолкнувшись и подкачавшись к ней. Пьяный мозг выдал простейшее решение открыть массой. «Три… два… один…» толкнул. Не изящно, не сильно, но сообща, с глухим стуком и её усилием, скрипящий механизм наконец поддался. Холодный воздух хлынул вниз, и он от неожиданности чуть не рухнул назад, ухватившись.

Холодный воздух ударил в лицо, как пощечина. Чистой, резкой, лишённой запаха тоски и спирта. Малкольм вздрогнул всем телом, и это был хороший, живой жест. Ветер, тишина, нарушаемая тихим городским гулом ночного города. Мужчина сделал несколько шагов и глубоко, до головокружения, вдохнул. МакГонагалл прислонился к прохладному кирпичу парапета, поднял лицо к небу. Звёзд не было. Пустое, тёмное полотно над головой, затянутое тучами. И слава Мерлину. Ничего не напоминало. Никакой «утренней зари». Только ровная, безразличная чернота. Выдох, который он не осознавал, что задерживал, медленно покинул его лёгкие. Холодный ветер подхватил и унёс. Была физическая усталость, ломота в мышцах и странная, тягучая ясность на дне пьяного сознания. Именно эта ясность, смешанная с алкогольной развязностью, и заставила его обернуться к силуэту сестры. Трезвый Малкольм не полез бы к ней с этим порывом. Но сейчас границы стёрлись. Его боль и её одиночество казались частями одной неправильно сложенной головоломки.

— Урхарт, — хрипло начал он, и имя бывшего начальника Минервы и нынешнего Малкольма прозвучало не как колкость, а как констатация факта. — Он же в тебя… влюблён. — Ткнул пальцем в сторону спящего города, будто Урхарт мог сидеть где-то там, вероятно, в кабинете даже ночью. — А ты… ты ему шанс-то и не дала, да? Совсем?

Малкольм  замолчал, вглядываясь в её лицо, освещённое мягким светом палочки. Его собственная рана, свежая и рваная, отозвалась тупым уколом. Но сейчас это было не только про него. Это было и про неё. Про эту вечную, добровольную осаду, в которой она держала саму себя.

— Я, может, и не прав, — пробормотал он, уже отворачиваясь, чтобы не видеть возможного неодобрения в её глазах. — И лезу не в своё дело… состояние у меня, блин, подходящее. — Он горько хмыкнул, признавая свою пьяную наглость. — Но… мужик-то, вроде, неплохой, надежный. — Малкольм закашлялся, поперхнувшись холодом и сентиментальностью, — а может стоит уже дать шанс не только ему, но и себе? — он выдохнул, и в выдохе был весь горький опыт только что пережитой ночи.

Малкольм умолк, уставившись в темноту, позволяя ветру сносить и слова, и нахлынувшую неловкость. Он, сам едва стоящий на ногах, просто высказал вслух то,, что было на уме. Пьяное, искреннее, братское пожелание: чтобы она, его непробиваемая Минерва, хоть раз рискнула опустить «подъемный мост» своей крепости. Чтобы у неё был шанс, которого только что не дали ему.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Ветер свистел в ушах, вымораживая пьяный жар из висков. Слова Минервы о предательстве и лжи висели в воздухе — чёткие и неоспоримые. А её фраза о «невыбранности» задела за свежую рану. Он не был выбран «по жалости». Ему отказали. Чётко. Ясно. Без вариантов. И в этом была своя, особая жестокость. Потому что это значило, что все те взгляды, вся та теплота, что он ловил годами… были либо его выдумкой, либо просто её обычным отношением, а не к нему конкретно. А он, дурак, принял это за знак, хотя думал, что знает, что читает её.

Малкольм медленно протёр ладонью лицо. Ночной воздух, казалось, немного взбодрил его, вновь развязав язык.
— Понял, — хрипло выдохнул. — Лгать не хочешь. Это… правильно. — Поднял на неё взгляд, мутный, но упёртый. В нём плескалась не злость, а какая-то пьяная, измученная настырность.— Только вот… — мужчина замялся. — Ты для того, первого… ты дверь-то открыла. Попробовала. Пусть потом и закрыла. А для этого… — он кивнул в сторону невидимого Урхарта, — сразу дверь заперта на замок. И не пыталась даже… ключ повернуть, чтобы хоть приоткрыть.

В его голосе звучало не обвинение, а то самое жгучее недоумение, которое сейчас разъедало его самого. Как можно быть так уверенной, не попробовав? В чём-то он говорил это не только сестре, но и невидимой даме сердца. Хотя он вообще сейчас не позитивный пример выбора в пользу действия. Он-то попробовал. Сделал шаг. И теперь не знает, на что наступил — на правду или на собственные иллюзии.

— Призрак, — перехватил её же слово, и оно вышло не тихим, а сдавленным, будто его давило изнутри. Малкольм выпрямился, ухватившись за парапет, чтобы не качнуться, и впился в неё взглядом. В его мутных глазах вспыхнуло что-то, похожее на ярость, но не на неё — на ситуацию. — И что? Он "платит за квартиру"? Греет тебя по ночам? Или просто сидит там, в твоём сердце, бесплатный жилец, и не пускает никого? Может, окажется, что это не любовь к призраку, а просто… привычка к пустоте. Которая удобнее, чем риск.

МакГонагалл говорил грубо, пьяно, задевая за живое. Но в его словах не было злобы. Была отчаянная, братская убеждённость человека, который не смотря ни на что верит, что пробовать всё равно лучше, чем не пробовать.

— Я не про то, чтобы обманывать Урхарта. Я про то, чтобы перестать обманывать себя. Ты думаешь, ты носишь свою боль с честью? А может, ты просто носишь её, потому что это проще, чем попробовать её вылечить. Просто выгнать этого… этого Дугала из сердца. Не забыть. Именно выгнать. Освободить место.

Вновь качнулся, потеряв равновесие от порыва ветра и собственного напора.

— Ты так боишься причинить боль другому… — голос хриплый и горький, — что предпочитаешь вечно причинять её себе. И называешь это выбором. Честью. А по-моему, это трусость, замаскированная под благородство.

Он замолк, переводя дух. Сказал жестоко. Возможно, несправедливо. Минерва хотела ему только добра, а он вот так с ней. Засранец. Но он не мог молчать. Он только что сжёг свой мир дотла, пытаясь добиться невозможного. И теперь, стоя на пепелище, он видел, как его сестра добровольно живёт в холодной, пустой комнате рядом с призраком, и называет это жизнью.

— Я не говорю — полюби его завтра. Я вообще не прошу именно его любить, людей на земле много, — выдохнул он, уже тише, устало. — Но я говорю… дай хоть какой-то шанс себе. Хотя бы на то, чтобы выставить призрака за дверь. Посмотреть на пустую комнату. И решить, что ты хочешь в неё поставить. Новые книги. Свет. Может, того самого хорошего, надёжного мужчину. А может, и нет. Но это будет твой выбор, а не капитуляция перед тенью из прошлого. Пока в твоём сердце живёт призрак — ты мёртвая для всей остальной жизни. И это… это ужасная трата. Тебя. Твоей силы. Всей этой… этой твоей грёбаной стойкости.

Малкольм отвернулся, уставившись в ночь. Это был не совет, а обвинение в адрес её выбора. Возможно, он сейчас получит по роже – это справедливо. Возможно, она оставит его здесь и уйдёт — и это тоже будет справедливо. Возможно, не захочет видеть его в ближайшее время — ну что ж.  Дальше — только холодный ветер и этот бесконечный, трудный процесс — учиться дышать заново. Он сам стоял у подобной запертой двери с амбарным замком. Или не у подобной — он так запутался. Он и правда так запутался. А ещё он пьян — и это одновременно и оправдание, и отягчающее обстоятельство.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart