— Ого... — вырвалось у него непроизвольно, коротким выдохом на её слова про рождественский сюрприз, — неужели моё письмо наконец дошло до Санты-Клауса? — Улыбаясь говорит мужчина, выдавая маггловскую версию главного зимнего волшебника, про которого Рори тоже когда-то слышала, еще в школьные годы. 

Малкольм замер на секунду, позволив волне тепла от ее прикосновений смыть усталость и монотонность протоколов. Её присутствие — что-то острое, живое, врывающееся в его упорядоченный кабинетный мир, как сквозняк с улицы, заставляющий вздрогнуть, запуская ход мурашек, но задышать полной грудью. Он почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх, и мысленно послал к черту все незаконченные пергаменты.

А потом ее слова долетели до сознания. «Сюрприз. Украду на целые сутки.» Мозг, еще секунду назад занятый скучными формулировками, тут же с радостным предательством принялся рисовать самые соблазнительные картины. Лес, засыпанный снегом? Уединенный домик где-нибудь, где нет ни малейшего шанса наткнуться на коллегу с кипой бумаг? Просто её квартира, но с условием, что дверь заперта на все замки? Он даже не пытается выяснять — ему нравилась эта завеса тайны в ее голосе, этот щекочущий нерв ожидания. Да, и это чувство легкого возбуждения от неизвестности, смешанное с глубочайшей уверенностью, что с ней любая неизвестность превратится во что-то прекрасное.

Её дыхание у уха заставило его кожу покрыться мурашками. «Волшебство, которое исчезнет, если опоздать.» О, это был куда более действенный стимул, чем любой приказ от начальства. Три часа? Он уложится в два! Он бы уложился в полчаса, если бы не проклятая необходимость делать все четко — переделывать из-за собственной спешки было бы настоящим преступлением против самого себя и этого украденного дня.

А потом ее шутка про шипучку окончательно добила его концентрацию. Мысль о том, чтобы продолжать вписывать казенные фразы, пока она вот так висит на нем, стала откровенно абсурдной.

— О, взрывную карамель, — сказал он, делая глубокомысленно-скорбное лицо, хотя в глазах плясали веселые чертики, — запретили Указом двести семьдесят восьмым, о негуманном отношении к подозреваемым. Утверждают, что у подсудимых после этого волосы встают дыбом и вибрируют еще три дня, типа портит весь официальный вид в зале суда. Совсем обюрократились, честное слово.

Малкольм позволял себе наслаждаться её прикосновениями, нежностью её губ у себя на щеке, этим тёплым дыханием у уха, которое сводило с ума. Мысль о том, что в любой момент может войти его коллега, казалась сейчас смешной и никчемной.

— А вот отвлечение хит-визарда от служебных обязанностей старшим по званию, но с помощью личных чар, — продолжил уже шепотом, полным наигранной серьезности, — пока что в кодексы не внесли. Так что твои методы, мисс, остаются безнаказанными. — Он развернулся, в его глазах играли искорки озорства. — Впрочем, кое-какие санкции я имею право применить по собственному усмотрению.

И прежде, чем она успела что-то ответить, он ловко — не вставая с кресла, слегка подав корпус вперёд и развернувшись, — буквально втянул её к себе, перевалив через подлокотник. И вот она уже не сзади, а у него на коленях, лицом к лицу, а его губы, не встречая сопротивления, разве что лёгкий, ошалевший вздох, нашли её губы в долгом, вкусном поцелуе. Отдышавшись, он прикоснулся лбом к её лбу, всё ещё не выпуская из объятий.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-11-27 06:59:13)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Когда дверь приоткрылась, он даже не шелохнулся, лишь его рука лежавшая на талии, прижимая крепче, в немом, инстинктивном жесте — моя. Пусть видят. Хоть сам Урхарт. В эти секунды мир сузился до риска быть обнаруженными, и это придавало происходящему остроту запретного плода. А когда шаги отступили, и створка с лёгким щелчком захлопнулась, он выдохнул тихий смешок.

А потом Аврора снова смотрит ему в глаза, и всё — ни назойливого коллеги, ни давящих стен кабинета, ни всей этой бесконечной работы — больше не существовало. Рухнуло, рассыпалось в прах. Был только её взгляд, глубокий, словно озеро, и её губы, снова нашли его в этом ответном нежном, ласкающем поцелуе. В такие моменты ему казалось, что он не дышит, а пьёт воздух — густой, сладкий, как та самая карамель, и такой же взрывной. Этот коктейль из её запаха, тепла и вкуса вызывал мурашки, что пробегали по коже волнами. И парадокс — спустя время это не притуплялось, а наоборот, с каждым днём становилось только сильнее.

И когда она выскользнула из его рук, с деловым видом поправляя платье, он не стал удерживать. Просто откинулся в кресле, наблюдая за этим маленьким спектаклем — как она маскирует следы их «преступления» помадой. На подмигивание он лишь молча поднял бровь в ответ — погоди у меня, мисс.

И вот теперь, стоя в падающем снегу, с её сумкой в одной руке, он второй, тёплой и уверенной, взял её за руку. Его пальцы плотно переплелись с её пальцами, будто ища не просто соединения, а замка.

— Неа. Я полностью в твоей власти, даже если ты решила скормить меня дракону, — на его губах появилась та самая, озорная улыбка. — Так что веди, тащи, увози. Я уже мысленно оформил отпуск, сославшись на острое и неизлечимое отравление счастьем. — Произнёс он все еще шутя, но его голос прозвучал низко и тёпло, а взгляд был таким мягким, что мог бы растопить весь этот снег.

Он позволил ей вести себя, полностью отдавшись на её милость. Все остальное — протоколы, кипы бумаг, сговоры и нарушители — таяло, как снег на его щеках. Не осталось ничего, кроме неё, её смеха, звонкого, как хруст рождественского утра, и сладкого, щемящего предвкушения.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-12-12 00:56:01)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он видел, как её глаза загораются, глядя на сверкающие витрины Косого переулка, и ловил это странное, неуловимое выражение на её лице — смесь восторга и какой-то глубокой, спрятанной тревоги. Малкольм не стал ничего говорить, лишь сильнее сжал её руку в своей, когда они шли через толпу. Его взгляд скользил по танцующим Щелкунчикам у Олливандера, он чувствовал сладковатый запах, но всё это было как в тумане. Ему до смерти хотелось остановиться и спросить: «Ты чего боишься? Всё будет хорошо, я же с тобой». Но он молчал, просто находясь рядом.

Когда она, почти шёпотом, сказала: «Я лишь надеюсь, что тебе понравится», — он не выдержал и остановился, заставив и её замедлить шаг.
— Рори, мне уже нравится,— его голос прозвучал тише уличного шума, но для неё — абсолютно чётко. — Понравилось с той секунды, как ты объявила о похищении.

Портал, знакомство с Чарли из транспортного отдела, головокружительный вихрь перемещения — всё это он воспринял с лёгким, авантюрным любопытством. Отметил чёткость работы французского Министерства, изящную иллюзию на входе и эффективность службы регистрации. Всё ещё её взволнованный, сияющий взгляд и её рука, не отпускавшая его ни на секунду. Малькольм задрал голову, разглядывая стеклянный купол, волшебников и волшебниц как таких же как и они – приезжих, так и работников. Вокруг царила предпраздничная суета, совсем как дома. Люди спешили по своим делам, и эта знакомая торопливость, этот всеобщий порыв поскорее оказаться дома, среди своих, вызвал в нем странное чувство общности. Он был здесь чужаком, но эта предрождественская лихорадка была универсальной.

Малкольм наблюдал, как Рори с той самой загадочной, знающей улыбкой подходит к стойке. Вытащила документы. Видел, как она кивает, получает какие-то карточки, и его поразила её собранность. Продумала всё до мелочей. Мысль о том, сколько сил и, возможно, волнений она вложила в эту поездку, заставила его сердце сжаться от приступа такой нежности, что он едва не потянулся, чтобы прикоснуться к её спине, прямо здесь, в официальном вестибюле.

И вот… они здесь или точнее где-то «не там». Он окинул взглядом комнату — высокие потолки, пахнущий деревом паркет, камин. Всё было чужое, непривычно-нарядное. Словно декорации к пьесе, в которой ему досталась главная роль. Его взгляд невольно потянулся к свету, льющимся с балкона. Не говоря ни слова, он отпустил её руку и сделал несколько шагов вперёд, распахнув стеклянную дверь.

Холодный зимний воздух обжёг лёгкие. Увидел ажурное, железное, строение, пронзившее небо. Эйфелева башня. Париж. Они в Париже! Мужчина облокотился о кованые перила, не в силах отвести взгляд. Город сиял внизу, как рассыпанная шкатулка с драгоценностями, а где-то вдалеке угадывалась лента Сены. Он услышал её шаги за спиной и её тихий голос. Что-то произнесла. Малкольм медленно обернулся. На его лице застыло не то чтобы удивление, а скорее глубокая, почти неловкая нежность. Уголки его губ дрогнули.

— Это… — он начал с некоторой театральной задумчивостью, — это ты так мне в любви призналась? — Он не дает ей ответить, тут же добавляя, — должен сказать… звучит ошеломительно.

Малкольм медленно оттолкнулся от перил и шагнул к ней, обратно в комнату, наполненную теплом и тишиной. Его руки нашли её руки, и большие пальцы принялись нежно, почти задумчиво, водить по её костяшкам.

— Два дня. Ты и я, — повторил он, глядя прямо в её глаза. Поднёс женские кисти рук к своим губам и замер на мгновение, прежде чем оставить на них поцелуй, в котором было больше слов, чем он мог бы высказать. — Это фантастический сюрприз, — прошептал он прямо в её кожу. — С Рождеством, любимая. — Вторил МакГонагалл.

— Ты не устала? — его голос стал тише, заботливее, поднимая на нее взгляд. — Всё это... организация, портал, волнение. Может, хочешь присесть, отдохнуть? — Далее сделал небольшую паузу, и его губы тронула лёгкая, многообещающая усмешка. — Или... прилечь, — произнёс он уже совсем иначе, и в этих двух словах вдруг повеяло чем-то тёплым и интимным. В его карих глазах плясали двойные смыслы — и искренняя забота, и откровенное желание, переплетаясь в один выразительный взгляд. — Или хочешь спуститься вниз и перекусить? Голодна?

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он уловил лёгкий румянец на её щеках после его слов про «признание». И этот румянец, и то, как она не стала отшучиваться или отрицать, а просто молча позволила ему взять её руки… Это и стало ответом. Яснее любых слов. Она не сказала «я люблю тебя», но она привезла его в сюда, в место, которое называют "город любви", вложила в это столько сил, и сейчас смотрела на него так, будто он был самым драгоценным зрелищем. Она показала ему свою любовь, когда не могла или боялась сказать. И для него, человека, привыкшего к фактам и доказательствам, это «показала» значило в тысячу раз больше.

А потом прозвучало её «очень», вырвавшееся шёпотом, и пронзило воспоминанием. То самое «очень» в того вечера, где голод был животным, всепоглощающим пламенем, сметающим все преграды. Та же электризующая искра пробежала между ними. Но сейчас всё было иначе — не было страха, отчаяния, нехватки времени. Была тишина, безопасность и целая вечность, сейчас упакованная в два подаренных дня.

— Очень, — повторил он, и слово прозвучало тихим эхом, знакомой хрипотцой, смягчённой улыбкой в уголках рта. — Опасное слово, мисс Эттвуд. Оно заставляет участиться пульс.

Её губы коснулись его. Малкольм отвечал с той же благоговейной неспешностью, растворяясь в знакомом вкусе, в тепле её дыхания. С невероятным усилием он оторвался, оставив на её губах ещё один короткий, тёплый поцелуй — точку в предложении, которое они оба дочитали про себя. Он отстранился, чтобы видеть её лицо: глаза, чуть распахнутые, губы, тронутые влажным блеском. В его собственном взгляде не было прежней стремительности. Его сменила твёрдая, спокойная нежность. Он медленно выдохнул, вдыхая её запах, смешанный теперь с тонким, чужим ароматом французской магии, витавшим в воздухе.

— Но знаешь что, — его большой палец медленно провёл по её нижней губе, — сегодня я сделаю крамольную вещь: нарушу наш «голодный протокол». Хотя, — взял её руки в свои, переплетя пальцы в тёплый замок, и поднёс к губам, оставив поцелуй на каждой костяшке. — Мерлин, как же трудно от тебя оторваться. Ведь. Я. Всегда. Так. Голоден. По. Тебе. — В карих глазах нежность и желание и любовь.

— Мы спустимся. Найдём какое-нибудь место, где пахнет чесноком, травами и тёплым хлебом. Где можно сидеть и смотреть на тебя при свечах. А потом… — его голос стал ниже, интимнее. Карии глаза потемнели, уголки губ тронула улыбка. — Но для этого мне нужны силы. И моя любимая ведьма, которая не будет клевать носом от усталости к полуночи, когда мы только начнём изучать, как здесь устроены звёзды.

— Идём, — прошептал он уже решительно отступая на шаг. — Опробуем эту французскую кухню. Я слышал, у них даже сливочное пиво какое-то особое.

Он помог ей надеть пальто. Потом взял шарф — длинный, тёплый, цвета ночного неба — обвил его вокруг её шеи, укрывая от предстоящего холода. Когда они вышли на улицу, Париж встретил их крупными, неторопливыми хлопьями снега. Они падали с тёмного неба, кружась в ореолах уличных фонарей, ложась на мостовую. Он тут же поправил капюшон её пальто, смахнув с него первый пушистый слой.

— Смотри, — он прошептал, указывая подбородком вверх. — Заказное оформление. Специально для нас.

Они пошли, не зная точного направления. Его рука лежала у неё на талии, её плечо прижималось к его плечу. Они брели по узким, выложенным брусчаткой улочкам, мимо тёмных витрин и светящихся окон, из которых лились обрывки смеха и запахи еды. Он то и дело поглядывал на неё, на её профиль, озарённый золотым светом фонарей, на снежинки, тающие на её ресницах.

Именно так они и нашли то место. Небольшой ресторанчик с фасадом цвета сливочного масла и тёмно-зелёным тентом. Сквозь запотевшее от тепла окно был виден приглушённый, янтарный свет и силуэты нескольких столиков. На двери висела бронзовая табличка с изящной надписью: «Le Nid de la Fée» .

Их встретил волна тепла, насыщенного ароматами жареного чеснока, тимьяна, томлёного в вине мяса и свежеиспечённого багета. Воздух звенел тихим перезвоном стекла и сдержанными голосами. Винтовая лестница в углу вела куда-то наверх, а у стойки из полированного ореха их уже ждала хозяйка — элегантная женщина в годах с седыми волосами, уложенными в сложную причёску, и с живыми, проницательными глазами.

—  Bonsoir, madame, monsieur, — сказала она, и её взгляд мягко скользнул по их сплетённым пальцам, по снежинкам, таявшим в волосах Рори, по тому особому выражению, которое бывает только у двоих, сбежавших от всего мира. Она сделала лёгкий, приглашающий жест. —Je crois savoir ce que je peux vous offrir. Petit coin pour les amoureux ... coupé du monde. Si ça ne vous dérange pas, suivez-moi.

Малкольм, не понимая слов, уловил тёплую, одобрительную интонацию.

- Ты что-нибудь поняла? – прошептал Малкольм Рори на ушко. Но даже по жестам было понятно, что она приглашает их пройти в зал.
Малкольм помог Авроре снять пальто, аккуратно стряхнув с него снег, и снял свой плащ. Их вещи тут же принял и унёс домовик-гарсон, ловко щёлкнувший заклинанием, отчего мокрые полы за их сапогами мгновенно стали сухими и чистыми.

Она провела их мимо основных столиков вглубь зала, к дальней стене, где в воздухе парило нечто удивительное. Не столик, а целая небольшая платформа из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, зависшая на высоте чуть выше человеческого роста. К ней вели не ступени, а три широкие, парящие плиты того же материала, образующие плавный подъём. Сама платформа была окружена ажурным, почти невесомым ограждением из кованого серебра, по которому вился живой плющ с крошечными, фосфоресцирующими бутонами и рождественскими огоньками. Это был их собственный островок в воздухе.

— Votre nid, — с лёгким намёком на улыбку сказала хозяйка, жестом приглашая подняться. — Dès que vous décidez des plats, ils viendront immédiatement à vous. Je vous laisse. Bonne soirée.

Малкольм, стараясь сохранить вид полного равнодушия к чудесам, хотя внутренне он был восхищён этой изящной магией, пропустил Рори вперёд, галантно предложив руку для подъёма. Платформа была абсолютно устойчива. С этого «гнезда» открывался прекрасный вид на весь зал сквозь ажурную решётку, но они чувствовали себя в уединённом коконе. На столе в хрустальной вазочке уже стояла одна единственная роза, лепестки которой медленно переливались от тёплого алого к холодному лунно-серебристому.

На столе перед каждым лежал не лист, а тонкий квадрат тёмного, почти чёрного обсидиана. Когда Малкольм коснулся его пальцем, поверхность ожила, и по ней заструился золотистый текст, складываясь в безупречные английские строки. «Меню Гнезда Феи» предлагало блюда французской кухни.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-12-07 08:50:59)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Тишина, нарушаемая только мелодичной музыкой, опустившаяся после ухода хозяйки, была особенной. С их места не было слышно даже других голосов гостей, словно они правда остались одни. Да, Малкольм не восторгался изысканной французской магией, отливающих свет цветами, потому что это все второстепенно. Парящий столик, переливающиеся цветы в решетке, сияющие гирлянды, волшебная роза в вазе — всё это растворилось, превратилось в размытый акварельный фон. Единственной реальностью, яркой и осязаемой, была она. Аврора. Снежинки, растаявшие в её волосах, оставили после себя алмазные капли, сверкавшие в мягком свете. Этот свет ласкал её скулу, россыпью лежал на локонах, прятался в тёмной глубине ресниц. Он смотрел, затаив дыхание, и думал, что все чудеса этого мира — летающие тарелки, говорящие портреты, зелья, меркнут перед одним-единственным чудом: тем, что она здесь. С ним. И смотрит на него такими глазами, в которых можно утонуть навсегда. «Главный цветок его души» — слишком слабая метафора. Она была не цветком, а самим садом. Корнями, которые проросли в самую сердцевину его существа, и тихим, неумолимым светом, озарявшего его изнутри.

В груди, под рёбрами, забилось что-то тяжёлое и тёплое. Не просто волнение. Это было похоже на головокружение — будоражущее и пьянящее одновременно. Он очень хотел — нет, не хотел, а нуждался — быть с ней. Не на день, не на месяц, а на все те завтра, которые только могут наступить. Эта мысль, жила в нем так давно. Да и сегодня встала перед ним во весь рост. И от этого сжималось горло. Не от страха, а от безмерности чувства, для которого не было подходящих слов.

Он так тщательно всё скрывал — и восхищение этой магической обстановкой, и эту внутреннюю бурю. Его лицо было спокойным, лишь в уголках глаз легла сеточка морщинок от пристального, нежного внимания. Но если бы она посмотрела очень внимательно, то увидела бы, как чуть дрогнула его рука, когда он опустил её на стол. Как глубоко и медленно он вдохнул, прежде чем заговорить. С какой теплотой он смотрит на неё.

— Знаешь, — его голос был низким, бархатным. — Я, кажется, убедился в одной важной вещи.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, и его взгляд, тёмный и бездонный, скользнул по её лицу, словно пытаясь запечатлеть этот образ в вечности.

— Что все карты, все порталы, все маршруты в мире… они ведут не к местам. Они ведут к мгновениям. К вот таким. Где ничего не нужно, кроме того, чтобы сидеть и смотреть на тебя. И понимать, что лучше этого… просто не бывает.

Затем его взгляд на миг скользнул в сторону её кресла, а потом — на своё собственное. В его глазах мелькнула решимость. Малкольм провёл ладонью над подлокотником своего кресла и встал. Кресло, тяжёлое и устойчивое, с лёгким, едва слышным шелестом плавно съехало с места, описало плавную дугу по воздушному полу платформы и бесшумно встало вплотную к её креслу, так, что их подлокотники соприкоснулись. Теперь между ними не было преград. Малкольм пересел, и теперь они сидели бок о бок. Он повернулся к ней, и первым делом его рука обвила её плечи, мягко, но неотступно притягивая её к себе, чтобы её бок прижался к его боку, а голова могла удобно лечь на его плечо. Вторая его рука нашла её руку и взяла её, переплетая пальцы в тёплый, надёжный замок. Теперь он мог смотреть на неё не через стол, а почти в упор, видя каждую ресницу, каждую искорку в её глазах. Его собственный взгляд стал ещё глубже, ещё серьёзнее.

— Вот так лучше, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо у её уха, тёплым, сокровенным бархатом. — Никаких разделений. Даже символических.

Он наклонился и прижался губами к её виску, просто подышав там секунду, вдыхая её запах, смешанный с ароматом снега и праздника.

— Как ты всё это провернула, когда успела подготовиться к поездке? Мы же или на работе, или вместе? — все-таки спросил он, и в его голосе звучало неподдельное, тёплое восхищение. Но тут же, не желая, чтобы её рассказ прерывалось урчанием пустого желудка, добавил с лёгкой улыбкой: — Хотя, сперва давай сделаем заказ. А то вытащил тебя перекусить и морю голодом, — улыбаясь, говорит МакГонагалл. Он коснулся пальцем тёмной поверхности обсидианового меню, и оно ожило. Золотистые буквы заструились, предлагая на выбор изыски французско-волшебной кухни.

— Смотри, — Малкольм подвинул меню так, чтобы они могли видеть его вместе. Его палец скользнул по названиям. — Вот, например, «Суфле из трюфеля с воздушным муссом из пармезана и хрустящими гренками из хлеба Корочки-Невидимки». Звучит так, будто его есть нельзя, а можно только любоваться. Или вот «Конфи из утки с вишнёвым гастрономическим соусом и пюре из сельдерея-шептуна». Шептать, интересно, что будет? — Улыбнулся, переводя взгляд на следующий пункт. — А это для смелых: «Филе-миньон из говядины Абердин-ангус с грибами-говорушками под соусом из красного вина "Шато де Рёв"». Может нам такие грибы тоже пригодятся...с карамелью в пару во делов они могут наделать. Хех.— он шутливо поднял бровь, но тут же продолжил: — И, конечно, «Рагу из кролика-невидимки в горшочке, запечатанном золотым тестом». Всё-таки не оставляет меня мысль, как это выглядит. Может, в тарелке просто пустота с запахом?

Он оторвался от меню и повернулся к ней, его рука, лежавшая на её плече, нежно провела по рукаву.
— Но главный вопрос не в этом, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее. — Главный вопрос… что ты хочешь попробовать? Хоть невидимого кролика, хоть говорящие грибы или другое. Так что… на чём остановимся, моя волшебница?

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он тоже подумал о том, что кресла им не подходят, как в следующий момент Аврора это озвучила вербально. Взгляд скользнул по их сиденьям. Ждать, пока кто-то другой устроит комфорт для его девушки? В такой момент? Да ни за что. Он не Минерва, конечно, его сестра могла бы наколдовать целый будуар с хрустальными столиками одним взмахом ресниц – условно говоря. Но два кресла в один диван? С этим он точно справится.

— Насчёт диванчика… — он произнёс это с лёгкой, почти виноватой усмешкой, одним плавным движением доставая из внутреннего кармана свою палочку. — Похоже, обитательницы «Гнезда Феи» заняты более воздушными делами. Не будем их тревожить. Обойдёмся земной, так сказать, магией.

Он не стал делать громких заклинаний. Лёгкое, почти небрежное движение кончиком палочки, тихий шелестящий звук, и два кресла мягко поплыли друг к другу. Дерево на мгновение стало податливым, подлокотники растворились, спинки слились в одну, более широкую и удобную. Через мгновение перед ними был уютный, мягкий диванчик, обитый тёмно-бордовым бархатом.

— Ну вот, — выдохнул Малкольм, пряча палочку и снова обнимая её, теперь на новом, идеальном для двоих пространстве.

— Мм, это которое с грибами-говорушками? - Малкольм кивнул, а потом чуть сощурив глаза с улыбкой спросил, — надеюсь, ты реально их не захочешь «завербовать» к взрывной карамели в пару. Хе-хе

— Хмм, — ещё раз пробежался взглядом по сияющим строчкам меню, — что ж, риск — дело благородное. Беру кролика-невидимку. Интригует. Как считаешь, если его реально не видно, можно считать, что я сижу на диете? — Он поднял на неё глаза с наигранной серьезностью. — Главное, чтоб они и правда воздух не продавали под красивым названием. Хотя в этом городе, кажется, и воздух особенный.

Как только они оба мысленно утвердили свой выбор, лёгкий хлопок, похожий на звук лопающегося мыльного пузыря, нарушил тишину их гнезда. Перед ними материализовалось невысокое существо в безупречно чистом, тёмно-зелёном фраке, с огромными, как блюдца, ушами и внимательными, умными глазами цвета старого пергамента. Это был кобольд. Малкольм, не видевший ранее кобольдой-официантов, лишь на долю секунды поднял бровь в знак удивления, прежде чем его лицо приняло вежливое выражение.

— Monsieur, madame, — проскрипел кобольд, почтительно склонив голову. Он выдержал театральную паузу, внимательно глядя на них своими блестящими глазами, будто считывая не только заказ, но и самую суть гостей. Видя их расположение друг к другу и, вероятно, уловив их тихий разговор на английском, он продолжил, плавно перейдя на слегка скрипучий, английский с уловимым шармом французского акцента.

— Могу я еще предложить вам что-нибудь выпить? Для такого особенного вечера отлично подойдет волшебное шампанское "Физ де Филь". Пузырьки, лопаясь, поют тихую песенку. — он растягивал гласные, делая акцент на последних слогах, а звук «ш» в слове «шампанское» смягчался почти до «щ». Сделал изящный жест длинными пальцами, словно рисуя в воздухе лопающийся пузырёк.

— Волшебство момента нарастает, — Прокомментировал Малкольм.

— Могу еще предложить красное вино. Оно выдерживалось в погребе под звуки старинной музыки. — Существо-официант слегка покачал головой, и его уши мягко захлопали. — Или, для более предприимчивых, есть коктейль "Спящий дракон" — сладкий, но с искоркой огня в конце. Очень популярный у наших иностранных гостей.

Малкольм повернулся к Авроре, мягко сжимая её руку, невербально спрашивая, что бы ей хотелось.

Когда они сделали свой выбор напитков и кобольд, ещё раз почтительно склонившись, сделал шаг назад. С тем же тихим, щелкающим звуком, будто его и не было, растворился в воздухе, оставив пару. Малкольм обнимал Аврору за плечи, чувствуя, как их дыхание постепенно синхронизируется в одном спокойном ритме. Его рука нежно водила по её плечу. Их первое Рождество. Мысль об этом наполняла его почти благоговейной радостью. В этой тишине, под мерцание гирлянд и переливы розы, его голос прозвучал мягко и задумчиво, без тени привычной иронии.

— Наше первое совместное Рождество… — озвучил он свои мысли, а после паузы спросил. — Как ты раньше проводила этот праздник? — Малкольму действительно было интересно все о ней, и никакая информация не казалось для него незначительной. — Может есть какая-то такая традиция, которую бы теперь мы могли бы повторять и дальше?

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

— В мире, где портреты спорят с тобой о политике, а твое собственное зелье может сбежать, если ты напутал при его варке, выдержка вина под музыку — это ещё можно считать довольно консервативно. Наверное, подбирают мелодию под сорт. Бордо — под что-нибудь торжественное и томное, молодое «Божоле Нуво» — под весёлую серенаду. Главное, чтоб не под маггловский рок-н-ролл, а то вино получится дерзким и непослушным, — на самом деле Малкольма веселила вся эта тема музыки и напитков, поэтому он просто предполагал. — Может уйдет с отдела правопорядка и займемся виноделием? Смотри как забавно: и алкоголь и музыка и кто там знает, что еще нужно. Может и жизнь заиграет новыми красками? — Шутил мужчина.

Он слушал её рассказ о дежурствах и о Сэме, и его сердце сжималось. От боли за ту девчонку, которая осталась одна, и за женщину, которая до сих пор носит эту боль в себе. Когда она сказала, что не хочет, чтобы их общее ассоциировалось с тем временем, он молча кивнул, прижимая её к себе чуть крепче. Это было мудро. И правильно.

А потом она сказала это.
«Я люблю тебя».
И мир перевернулся.

На миг Малкольму показалось, что вся магия вокруг — мерцающие огни, парящий столик, мерцающая роза — замерла, отступила, растворилась в ничто. Остались только её слова. И её глаза, смотрящие на него с такой обнажённой, беззащитной нежностью, что его сердце, казалось, остановилось на долгую секунду, а затем забилось с новой, ликующей силой, переполняя его теплом, которое разлилось по всему телу. Его рука, лежавшая на её плече, на мгновение замерла, а пальцы непроизвольно сжались, не сильно сжимая, будто он боялся, что её унесёт ветром, что это ещё один сон, в копилку самых жестоких.

Двадцать лет.
Время, в которое бессчётное количество раз надежда умирала и возрождалась, словно феникс. Они просто прошли. С другими лицами, с другой жизнью, с пустотой, с которой он когда-то смирился. Но где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, жила смутная тень девушки с глазами цвета моря на фоне ночного звездного неба. Были её отказы, её холодность, её стена, которую он пытался разбивать с тупым макгонагалловским упрямством, пока сам не начинал истекать кровью. Потом была пустота амнезии — страшное, белое ничто, где не было даже боли от потери, просто… отсутствие. А в нём — смутное, физическое ощущение, что должно быть больше. Что он потерял что-то важнее памяти. И потом — прорыв. Не образы даже, а чувство. Всепоглощающее, дикое, радостное и мучительное. Чувство, которое вернулось, как часть его самого, как сердцебиение. И почти сразу после этого — она. Как через годы пришла сама, после теракта. Её пальцы на его обнажённом торсе, исследующие шрамы, её взгляд и решимость, стоны, смешавшиеся с шепотом его имени. В тот вечер они разбили последние блоки, и началось их «после». За эти несколько месяцев он чувствовал её любовь. В каждом прикосновении, в каждой попытке позаботиться, в том, как она доверяла ему свой покой, свой смех, свои переживания. Ему этого было достаточно. Он научился читать её без слов. Он чувствовал, что она его любит. Просто… она так прямо никогда об этом не говорила. И он не требовал. Ему хватало того света, что был в её глазах, когда она смотрела на него. И вот теперь Аврора сидит здесь. Говорит эти слова. Говорит, что он — её исключение. Что она счастлива, что он дождался.

«Дождался».
Это слово обожгло его изнутри.

Медленно, очень медленно, он поднял руку и коснулся её щеки. Малкольм провёл большим пальцем по её скуле, по нежной женской коже.

— Рори… — Он закрыл глаза, прижав лоб к её лбу, дыша с ней в одном ритме, пытаясь собрать слова в кучу.

— Я не «дождался». — Сказал это с какой-то горькой, бесконечно усталой нежностью. — Ждут на перроне. Смотрят на часы. Я… я даже не помнил, куда и зачем мне ехать. Я просто… существовал. Это как дорога, как жизненный путь. С твоим запахом. С твоим свет. И что идти по этой дороге — это единственное, что имеет смысл. Даже если идти в никуда. Даже если это больно. Потому что без неё — это не жизнь. Это просто… существование в комнате, где нет окон, а главное... смысла.

Малкольм оторвался, чтобы посмотреть на неё, и в его карих глазах, всегда таких ясных или насмешливых, теперь бушевала целая буря — боль, облегчение, безумная радость и, конечно же, любовь.

— Не говори, что делаешь недостаточно. — Его голос окреп, в нём появились стальные нотки, но не гнева, а абсолютной, непоколебимой убеждённости. — Ты подарила мне саму возможность дышать. Ты вернула мне себя. После той пустоты… И это всё.

Сжал её руку в своей так крепко, как только мог, не причинив боли, пытаясь передать через прикосновение то, что словами не высказать.

— А эти шрамы… — он горько усмехнулся, — любимая, у нас у всех они есть. Твои, мои… Они не «испорченность». Они — карта. Карта, которая привела нас сюда. В это «гнездо». В этот момент. И если бы нужно было пройти через всё это снова, зная, что в конце будет вот это… — он сделал небольшие паузу, втянуть воздух — я бы прошёл. Раз. Два. Пять. Десять. Сто… - не важно сколько раз.

Прежде чем продолжить говорить, Малкольм вздохнул. Глубоко и осознанно, словно стараясь вобрать в себя не только воздух, но и само сияние этого мгновения, чтобы хватило на все слова, которые он собирался сказать. Мужчина на миг прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Ты говоришь о будущем, — его голос приобрёл новую, задумчивую интонацию, будто он нащупывал невидимую нить. — О том, что хочешь, чтобы таких вечеров было много. И я… я не просто хочу этого. Я вижу это… Я вижу утро не в моей квартире, а в нашем доме. Где будет пахнуть твоим кофе и моими сгоревшими тостами, — улыбнулся, — где на полке будет стоять эта роза из «Гнезда Феи» — я её, кстати, собираюсь стащить, предупреждаю, — Малкольм и смеется и в душе такая буря чувств, — Я вижу, как ты торопливо выпиваешь кофе на бегу, тут же натягивая мантию или сапоги. А я… буду каждый раз провожать тебя поцелуем.

Мягко, нежно коснулся губами её губ, потом виска, вдыхая её запах, как будто запечатывая этот образ.

— И знаешь, что... — он отстранился, и его взгляд стал тёплым, почти мечтательным, но в глубине горела твёрдая уверенность. — В этой картине у тебя моя фамилия.

Он замолчал, давая ей прочувствовать каждое слово, наблюдать за его лицом, за тем, как серьёзно и открыто он на неё смотрит. Это не было прямым вопросом. Пока нет. Аврора могла просто попредставлять, увидеть те картинки, которые и он уже видел с абсолютной ясностью.
Малкольм притянул её немного ближе, просто чтобы чувствовать её тепло, её реальность. Краем взгляда он заметил, что на столе оказалась бутылка шампанского: мужчина даже не заметил, сейчас ли она появилась или во время их признаний.

— Знаешь, — сказал он, и в его голосе вернулась лёгкая, живая нота, будто он сбросил с плеч невероятную тяжесть, которая мешала дышать. — Пусть эти поющие пузырьки станут нашей первой, самой маленькой традицией. Чтобы всегда, в каждое наше Рождество, был такой же волшебный, тихий звон.

Малкольм протянул бокал Авроре, поднял свой бокал, и в его глазах, всё ещё серьёзных, но теперь уже светящихся безмятежным счастьем, отразились огоньки гирлянд и её лицо.

— За наши дороги, которые привели сюда. И за все те, что ещё впереди. Я люблю тебя, Аврора.

Отредактировано Malcolm McGonagall (2025-12-12 08:47:10)

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он видел, как она осушила бокал одним махом. Не медленным, смакуя, глотком, а почти что отчаянным, как будто спасаясь от обжигающей правды его слов, или, наоборот, пытаясь влить в себя ту самую смелость, которая ей сейчас требовалась. Этот жест не укрылся от его внимания — слишком резкий, слишком выбивающийся из плавной, томной мелодии вечера. А потом — этот рваный, неуверенный вдох. Малкольм почувствовал едва уловимое напряжение в её плече под его ладонью. Лёгкое, как дуновение.

Мгновение паники, острой и колючей, пронзило его. — «Слишком. Сказал слишком много. Напугал.» — Мысль ударила, как плетью. Малкольм, который всегда просчитывал риски, который умел держать карты близко к груди даже в самых доверительных разговорах, сейчас вывалил на самое незащищённое. Словно открыл дверь в ту самую комнату в своей душе, где не было ни брони, ни шуток, ни хит-визарда МакГонагалла — только человек по имени Малкольм, который очень устал быть одиноким без своей богини утренней зари. И теперь этот его свет мог ослепить, отшатнуться, испугаться своей яркостью?

Но отступать было некуда. Да и не хотел он. Скрываться от неё? После всего? Это было бы не правильно по отношению к ней, и по отношению к самому себе, к тому долгому, мучительному пути, который привёл их сюда. Да, он мог бы отшутиться. Свести всё к лёгкой фантазии, к мечте «когда-нибудь, может быть». Но это была бы ложь. Мужчина хотел, чтобы между ними была правда. Даже если она была страшной. Даже если она означала, что он отдаёт ей на хранение своё самое уязвимое «хочу».

Малкольм наблюдал за её лицом, за тем, что промелькнуло в голубых глазах — смятение, какая-то внутренняя борьба. И сердце его сжалось не от обиды, а от понимания. Это — ошеломление. Громадность того, что он предложил, навалилась на неё всей своей весом. И он дал ей эту паузу. Молча, просто сидя рядом, дыша с ней одним воздухом, наполненным мелодичным перезвоном волшебных пузырьков. Звон этот, такой нежный и праздничный, теперь казался ему саундтреком к самому важному и напряжённому моменту в его жизни. Встретился с её глазами. И улыбнулся. Не той широкой, озорной улыбкой, а маленькой, немного виноватой, но тёплой-тёплой.

— Я, кажется, испугал своими словами? — прошептал он. — Надо было начинать с «мне нравится, как ты морщишь носик», а я сразу перешёл к «давай проживём вместе всю жизнь», когда мы всего лишь выбирали, что пить с невидимым кроликом и разговорчивыми грибами, — усмехнулся. Бутылка шампанского сама наполнила её бокал вновь, подлила ему и вновь опустилась в ведёрко со льдом. Золотистая жидкость с тихим шипением в бокалах, а пузырьки, всплывая, звенели своей волшебной романтичной мелодией. — Просто… знай, что эта картина у меня в голове. Она там живёт. И дверь в неё для тебя всегда открыта. Или… нарисуй рядом свою. Какую захочешь и я подстроюсь. Ты можешь мне всё сказать, Аврора, если захочешь... И да, как ты морщишь носик мне тоже нравится!

Он взял свой бокал и снова слегка коснулся её, заставляя хрусталь издать чистый, прозрачный звук. Откинулся на спинку диванчика и сделал глоток. Игристый напиток щекотал нёбо, а мелодичный звон, казалось, проникал прямо в душу, растворяя острые углы и смывая напряжение. Он смотрел на неё, давая ей пространство, но оставаясь рядом. Готовый ждать. Потому что в его картине будущего было именно это — терпение, понимание и это тихое, сияющее присутствие друг друга, даже когда слова заканчивались.

Тишину, наполненную музыкой пузырьков, нарушил тот же щелчок, что и прежде. На столе перед ними, будто из ниоткуда, материализовались блюда. Но не просто тарелки — это были настоящие маленькие спектакли.

Перед Авророй возникла широкая, фарфоровая тарелка цвета сливок. В её центре, на подушке из нежно-золотистого пюре лежало филе-миньон. Оно было идеально прожарено — с хрустящей, тёмно-золотистой корочкой, сквозь которую угадывался сочный, румяный срез. Сверху его обнимал густой, бархатистый соус цвета спелой вишни, испещрённый тёмными, почти чёрными точками перца, а вокруг, образуя волшебный круг, сидели грибы-говорушки, но сейчас они вели себя тихо. Они были необычного, серебристо-серого оттенка, с тонкими, изящными ножками и маленькими, чуть закрученными шляпками. От них исходил дымчатый, лесной аромат с ноткой ореха.

Перед Малкольмом же появился не горшочек, а скорее, идеальная круглая булочка из золотого, блестящего теста, испечённая до такого соблазнительного румянца, что слюнки текли уже от одного вида. Она стояла на небольшой тарелке, увенчанная веточкой розмарина. Никакого намёка на содержимое. Ни запаха, ни пара.

— Ну что ж, — Малкольм выдохнул с театральным благоговением, мужчину убрал руку с плеча Авроры, подвинулся к столу. — Похоже, мне предстоит святотатство. — Он взял нож — все приборы появились вместе с блюдами — и аккуратно, стараясь не разрушить шедевр, надрезал верхушку «золотого купола». Тонкая корочка с хрустом поддалась, и в воздух тут же ударил божественный букет ароматов. Томлёное мясо, нежное, как… ну, как кролик. Сладковатая морковь, душистый тимьян, лук, карамелизовавшийся в вине, и что-то ещё, тёплое и пряное, что он не мог идентифицировать. Пар окутал его лицо. Заглянув внутрь, он увидел не «пустоту», а самое обычное, но невероятно аппетитное на вид рагу: кусочки светлого мяса, яркие овощи, густой, блестящий соус. Волшебство заключалось не в ингредиентах, а в моменте преображения — от полной таинственности к щедрой, гостеприимной реальности.

— Обманщики, — с фальшивым упрёком произнёс Малкольм, усмехнувшись. — Ну что, твои информанты ведут себя прилично? Или уже шепчут тебе что-нибудь?

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Мысль о разных одеялах пронзила его острой вспышкой. Где-то в глубине, в самой что ни на есть животной части его существа, возник ясный и жаркий образ: одно большое одеяло. Тепло их тел под ним, не разделённое тканью. Его ладонь, скользящая по изгибу её спины, ощущая под пальцами каждый позвонок. Её нога, доверчиво заброшенная на его. Дыхание, перемешанное в одном ритме. Он хотел этого. Хотел засыпать и просыпаться в этом полном слиянии, где стираются границы. Но острый ум, что рисовал эту картину, тут же показал ему другую — как она порой сжимается в плечах, как её взгляд становится отстранённым, как ей нужен воздух и стены. Терзать её требованием постоянной, беспрерывной близости — это было бы не про любовь, а про обладание. Его любовь была не о том, чтобы сломать её стены, а о том, чтобы жить с ней по одну сторону. И если для её чувства безопасности нужна крепость из пухового одеяла — пусть будет. В конце концов, одеяло — это всего лишь ткань.

— Хорошо, — сказал он просто, и в его голосе не было ни тени разочарования, только твёрдое, спокойное принятие. — Если тебе это нужно, то путь будут разные одеяла.

Мужчина ел своё рагу с удовольствием. Каждый кусочек был вкусным: томлёная до нежности морковь, мясо, которое буквально таяло во рту, густой соус, в котором угадывались ноты красного вина, розмарина и чего-то дымного — может, бекона, а может, и магии. Он отламывал кусочек золотистой корочки от горшочка и макал её в соус, получая идеальное сочетание хруста и сочности.

— Невероятно вкусно, — подтвердил он, и в его глазах отразилось искреннее гастрономическое блаженство, смешанное с шаловливой искоркой. — Хочешь попробовать? Предупреждаю, побочный эффект — может возникнуть непреодолимое желание украсть шефа и поселить его у нас на кухне. Но мы как-нибудь с этим справимся.

Малкольм протянул ей вилку, держа её так, чтобы она могла легко взять предложенный кусочек. Это был простой, даже бытовой жест, но в нём сквозила такая естественная близость и желание делиться даже самыми маленькими радостями, что этот момент казался едва ли не более интимным, чем самые страстные признания.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Он с благодарностью принял её угощение, и пока невероятный вкус её блюда раскрывался у него во рту — мощный, сочный — его взгляд был прикован к её губам, смазанным тем самым ягодным соусом. Ему вдруг дико захотелось не салфеткой их вытереть, а своим прикосновением. Было в этом что-то пьянящее и будоражущее: этот простой, почти интимный ритуал, кормить друг друга в такой обстановке. Но он лишь медленно кивнул, проглотив, с трудом удерживая себя в рамках приличия, которые в её присутствии становились невероятно хрупкими. Она сказала про коварство, про розу и шефа.

— Сдаюсь, — произнёс он, и его губы растянулись в игривой, беспечной улыбке. — Ты поймала меня при планировании коварного преступления в Париже. И в краже твоего спокойствия много лет назад. Я — рецидивист. Что будешь делать со мной, мисс Эттвуд? — Малкольм наклонился так близко к ее ушку, а его слова стали тише, предназначенные только для неё. — Домашний арест? В одной комнате? Я не возражаю. Более того… я настаиваю. — Его взгляд, тёмный и тяжёлый, скользнул по её губам, потом медленно, пальцем провёл по линии её шеи, будто уже намечая маршрут будущего «заключения». — Конфискацию всего, что сочтёшь нужным. Моих рук, например. Или моих губ. Я готов к любому… наказанию.

Он наклонился так близко, что тёплый выдох коснулся её кожи у самого основания шеи. Он не целовал. Он просто дышал — медленно, ровно, чувственно, — позволяя теплу своего дыхания растекаться по её коже, словно невидимая ласка. Дразня, запуская мурашки и заставляя забыть о существовании чего-либо, кроме этого момента, этого полумрака и его близости.

— Видишь? — Его голос был низким, вибрирующим, частью того самого дразнящего прикосновения. — Я уже начинаю отбывать наказание. И это только… а ты меня еще даже не арестовала.

Его взгляд был тяжёлым, тёмным, — все-таки нужно было не уходить тогда из номера.
Она назвала его торопыгой. Что ж, пусть увидит, какой он, когда дело касается важного.

— А насчёт семьи… — его голос прозвучал тихо, но в нём та же интимная, сгущённая бархатистость. Его внимание было всецело приковано к ней. — Ты назвала меня торопыгой. Но ты даже не представляешь насколько ты сейчас права. — Его губы наконец нашли её губы, обрывая его слова и давая то ли передышку, толи наоборот закручивая интригу. — Ты приглашена на рождественский ужин… после того, как мы вернемся домой. Сюрприз, — растянув гласные у последнего слова, произнес МакГонагалл, заглядывая в её глаза и ловя реакцию. На самом деле у него было заранее все оговорено с родными то, что после Рождества они соберутся — Аврора просто его опередила.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart

Её прикосновение — сначала на колене, затем это дерзкое движение вверх по внутренней стороне бедра — вызвало в нём резкую, почти болезненную волну желания. Воздух вырвался из его лёгких тихим, сдавленным звуком, когда её пальцы, а её горячие слова влились прямо в ухо. О как ему нравилась, как она играла с ним, как отвечала! Всё его существо, каждая клетка, сконцентрировались на этом прикосновении и на её небесных глазах, сияющих вызовом прямо перед ним. Малкольм смотрит, как Аврора облизывает губы, слышал её шёпот. Когда она убрала руку, оставила после себя пылающий след и ощущение пустоты. Он медленно, очень медленно проглотил кусок мяса, который она ему предложила. Вкус был потерян. Единственным вкусом на его языке был вкус её "угрозы" — обещания.

— Ошибаешься, — его голос прозвучал низко, гортанно. — Я не забыл. Я прекрасно помню, на что ты способна. — Его взгляд упал на её губы, потом снова встретился с её глазами. В его карих глазах уже не было игривости, только густая, тёмная концентрация. Он наклонился вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами. Его дыхание смешалось с её дыханием.

— Ничего не знаю, — он отмахивается от её слов, о том, что она умеет играться. Игры не закончены. — Ты хочешь прикоснуться к каждому сантиметру? — прошептал он, и в его голосе зазвучала опасная, хищная мягкость. — Прекрасно. Но учти правило: в этой игре отвечают тем же.  Я помню, как отзывается твоя кожа на моё прикосновение...и не только кожа.

Он держал её взгляд, его зрачки расширились и глаза казались еще темнее, чем были на самом деле.

— И знаешь, какое у меня сейчас единственное, абсолютно логичное желание? — Он не ждал ответа на вопрос и тут же продолжил. — Утащить тебя в ближайшую уборную. Чтобы нас не видели. Чтобы можно было, наконец, сделать то, о чём ты только что сказала. Сорвать с тебя этот поцелуй. Потому что я уже ни о чём не могу думать, кроме как о тебе.

Подпись автора

Мотивация от начальника:
"Мерлин тебя побери, МакГонагалл, если ты сейчас упадёшь и преставишься –
клянусь, я займусь некромантией, чтобы мы с твоей сестрой оба устроили тебе взбучку!"
© Elphinstone Urquart