Боль.
Звенящая. Жестокая. Мучительная. Всепоглощающая. Горькая. Ужасная. Нестерпимая. Щемящая. Ломающая. Яростная. Забытая. Безысходная. Кошмарная. Гулкая. Тянущая. Невыносимая. Давящая. Жгучая. Дробящая. Сокрушительная. Острая. Колющая. Жуткая. Слепящая. Свирепая. Непрерывная. Громкая. Саднящая. Удушающая. Пронзительная. Тупая. Леденящая. Свирепая. Буравящая. Раскаленная. Разящая. Немая. Невысказанная. Зверская. Оглушающая. Пронизывающая. Пульсирующая. Глубокая. Безумная. Разрывающая. Безжалостная. Резкая. Дикая. Чудовищная. Голодная. Проклятая. Отчаянная. Страшная. Тягучая. Тоскливая. Злая. Ослепительная. Неясная. Животная. Судорожная. Неизбежная. Огненная.
Постоянная.
Снова.

Однажды он к ней привыкнет?
Хоть когда-нибудь настолько, чтобы больше не…

— Ты уверен?
Сайлас бросает на него косые и быстрые взгляды, пока с тихим звоном перебирает в импровизированной аптечке, разместившейся в старом потрепанном рюкзаке, мелкие бутыльки.
Едко пахнет травами и чем-то, что напоминает больницу. А ещё липкой горечью, что оседает на кончике языка.

Фенрир вдыхает этот запах, наполняет им легкие, а потом морщится.
— Да.
Это не вопрос желания или выбора — это необходимость.

— В прошлый раз ты месяц был сам не свой, — подмечает Крамп, пока смотрит на свет содержимое склянки, после чего выливает её в щербатую кружку.

— Просто сделай это, — отрезает Фенрир.

Сайлас вздыхает. Звук, похожий на шелест сухих листьев. Вливает вторую склянку, мутно-жемчужную, в кружку. Потом третью, густую, как кровь. Жидкости смешиваются, сворачиваются в мутные вихри, извергая запах медвяного яда и выжженной пустоши. Запах Забвения.

— Пей. До дна.
Фенрир залпом опрокидывает мерзость в глотку. Тело тут же отвечает спазмом. Мускулы наливаются свинцом, сухожилия звенят, как натянутая струна. Боль, та самая, вечная спутница, не уходит. Она меняет форму. Из острой стали превращается в жидкий огонь, заливающий всё внутри.

Потолок плывет. Балки изгибаются, как ребра дохлого великана. Пыль кружится в танце мертвых светлячков.

— Придется потерпеть, — голос Сайласа доносится словно сквозь вату, густеет, растягивается. — Я позову Кайла.

Это похоже на удар тупым топором по черепу. Белое каление. Тишину после взрыва.

Фенрир корчится на узкой деревянной кровати. Ему так больно, что тяжело дышать. Ему так плохо, что кажется, что от любого неосторожного или слишком резкого движения он развалится на части.

Боль пульсирует в висках, перетекает в затылок, раздаётся по всему черепу, отзывается в груди, новым спазмом скручивает желудок. Температура повышается, и вместе с этим меняется реальность. Звуки становится картинами, слова приобретают цвет и вкус. Он проваливается в прослойку между мирами, туда, где темно и холодно, и где нет уже привычных законов физики, но именно там нет ничего более цветного, чем чернота.

И чёрный перестаёт быть одним цветом, он взрывается целым космосом в горячей голове, бьёт искрами по глазам-планетам, окутывает пеленой, через которую не долетают слова. Привычные предметы начинают двигаться, увеличиваться и уменьшаться, менять цвет. Пылающее тело ещё находится скрюченное на кровати, но Фенрира с ним уже ничего не связывает. В его разуме вспыхивает калейдоскоп событий, настоящий аттракцион безумия.

Он слепнет от боли, но не может перестать смотреть. Он ничего не видит через пелену навернувшихся на глаза слез, но ни за что не перестанет смотреть.

Потому что это не вопрос желания или выбора — это необходимость.

Obliviate.

Заклинание бьет не наотмашь, но точечно и сильно, словно выбивая из стены один из кирпичей, из которых она состоит.

Нужно выжечь из памяти детали последней их встречи. Не стереть полностью, но исказить, разбить: вдребезги, в пыль, в пепел и на дно, закопать как можно глубже в собственном сознании, подменить факты одному только ему понятными образами и ассоциациями.

За закрытыми веками скрежет ржавых шестеренок, механизмы, со скрипом дробящие осколки недавнего хрупкого счастья. Где-то внутри нестерпимо болит, и боль эту хочется выцарапать из своей груди. Хочется кричать до хрипа, до сорванного голоса. Хочется, чтобы кто-то пришёл и всё исправил, но он знает, уже очень давно прекрасно знает, что никто не придет, потому что никто никогда не приходит.

Фенрир хочет прожечь в своем существовании дыру, чтобы пустотой вытеснить все прочие чувства.

Он чувствует себя чужим и неуместным — всегда.

Отголоски запахов — едкого дыма и приторной мертвечины, въевшихся в ткань, — часть его естества.

Аврора.

Её лицо. Улыбка. Ясные глаза. Стереть.

Запах, который напоминает что-то из детства, терпкую июльскую сладость. Подменить.

Её смех эхом в ушах.

Её слёзы, которых было пролито из-за него слишком много.

Сказанные ею слова.

Зверь в груди рычит, чуя добычу. Чуя угрозу. Чуя боль. Инстинкт цепляется за образ, не хочет отпускать.

Память тела сильнее памяти разума.

Obliviate.

Не стирать всё. Расшатать. Подменить. Исказить.

Не она. Не сестра. Кто? Размытый образ. Ни единой понятной черты. Безликий голос, лишенный интонаций.

Сознание трещит по швам. Две реальности бьются в черепной коробке, как пойманные птицы. Настоящее воспоминание — яркое, острое, живое — отмирает, выгорает, становится тусклым, плоским, пахнущим химией и старой болезнью.

Obliviate.

Её крепкие объятия. Стереть.

Пронзительная синева неба напротив расколота и затянута серыми грязными тучами. Нет больше тягучей абрикосовой сладости, той, из детства, её место занимает только пресная горечь.

Зверь воет внутри. Протестует. Он единственный знает правду — он помнит её запах.

Сайлас что-то говорит — его голос словно алая нить в этом хаосе, — но слов не то что не разобрать, он словно разучился понимать человеческую речь и смысл ускользает.
Рука на его плече ощущается тяжелой, неподъемной, слишком реальной.

Боль. Но теперь она не ломает кости. Она разрывает сознание. Визг. Белый шум в ушах. Тени на стенах шевелятся, тянутся к нему когтистыми лапами. Пол уходит из-под ног. Мир переворачивается. Он падает. Нет. Летит. Сквозь вихрь чужих лиц, обрывков фраз, вспышек зеленого света.

Аврора. Чужак. Сестра. Враг. Свой. Чужой.

Всё смешивается в один тошнотворный калейдоскоп.

Память превращается в лоскутное одеяло, сшитое из судорог и кошмаров.

Ассоциативный ряд: волчий оскал — запах, наполненный июльской сладостью — укол страха — приказ Лорда.

Детали тонут. Лицо сестры расплывается, как мокрый рисунок на песке. Остается только ощущение.

Опасность. Боль. Предательство. И запах.

Тело бьется в конвульсиях. Из горла вырывается хрип, нечеловеческий, рвущий связки.

И тишина.

Пустота?

Оглушительная, бездонная.