Никогда не любил квиддич.
Не понимал значимости данного травматического спорта.
И дело отнюдь не в сложных правилах - пусть они местами нелогичны, но разберется в них любой малолетний невежда. Такие в Хогвартсе и заполняли трибуны в каждую игру, в то время как я просиживал в библиотеке или в гостиной, за дополнительным домашним заданием. Повсюду слышалась лишь долгожданная тишина, и надо признать, счастливое было время.
Вот и сейчас, для целителя, привыкшего к выверенной тишине кабинета на пятом этаже, где безумие шепчет, а не разрывает глотки в торжественном улюлюканьи, стадион всегда покажется слишком шумным, слишком хаотичным, оттого и опасным.

Я проклинал себя, на чем свет стоит, позволяя себе такие нелицеприятные эпитеты, на которые даже мысленно не решился бы никогда. Корил себя за допущенную оплошность и за то что спустя десяток настоятельных просьб Поллингтониуса, согласился посетить данное мероприятие, хотя должен был упрямо стоять на своем, даже если бы просьбы росли в математической прогрессии, и элементом шантажа к ним прибавилась бы угроза увольнения.

А теперь, каким фирменным зельем Забвения вырезать из памяти тот вечер? В котором я видел небо, которое должно принадлежать игрокам, и видел, как оно превращается в черную пасть, изрыгающую смерть.
Когда трибуны вспыхнули, мир вдруг перестал делиться на болельщиков и судей. А вокруг - только крики боли, и жуткие вопли тех, кто эти крики способен оборвать.
Я никогда, пожалуй, не забуду тот запах. До рвотных спазм сладковатый аромат жареного миндаля - так горят зачарованные метлы - смешанный с едким метанным дыханием инферналов.
И пепел.
Он падал на мантии, как рождественский снег, только ощущался опасно горячим и пах как конец света.

Вот я в эпицентре разрушенного кошмара. Соблюдаю последовательный протокол чрезвычайной ситуации. Вот в двух шагах от зоны аппарации, и мой разум - вечно анализирующий бесперебойный механизм, начинает судорожно искать выход, невероятно мешая мне недопустимыми воспоминаниями.
Про то, как я пытался собственными руками, собственным заклинанием в одиночку обезвредить опасную горгулью, оживленную чьим-то извращенным заклятием. Хотя горгулья крушила чужие кости так легко, как будто это были сухие ветки.

А когда опасное существо разрушилось и опала на трибуны десятками камней, даже и тогда я не подумал о собственной безопасности и о попытке спасения.
Первая моя мысль была о ней.
Об Эллен.

Мы не разговариваем вот уже второй месяц подряд. Глупая размолвка из-за такой важной для нас вещи казалась мне не то что незначительной, скорее, преступной. И в этом хаосе, в выверенных и заученных инструкциях четкого протокола безопасности, среди воплей и огня, я впервые почувствовал укол настоящего страха. Подступающей к горлу иррациональной паники: она, как показало недавнее происшествие в стенах лечебницы, бросится в любое пламя. Она проигнорирует все защитные чары. Она непременно обо всем узнает. Она... придет??

У дежурных авроров и последовавших вслед за ними ликвидаторов, я экстренно одолжил сову, выхватил из-под ног клочок пергамента - чей-то рекламный буклет чемпионата, и, придав его в обгоревшему обломку, быстро нацарапал

ЗАБЛОКИРУЙ КАМИН. Я.Т.

Какое импульсивное и совершенно безумное решение!
Разве мог я забыть о том, что администрация Мунго уже рассылает экстренные вызовы через Летучий порох?
Разве мог я поступить столь малодушно, пойти на настоящее должностное преступление, чтобы помешать ей выполнять свой долг и прямые обязательства?
Разве мог превысить служебные полномочия, и на правах старшего целителя украсть у катастрофы хотя бы свою супругу? Оставить ее в безопасных стенах нашего тихого дома, за закрытой дверью, пока я буду здесь, в этой мясорубке...
Сова, маленькая и напуганная, сорвалась с моей руки, унося приказ подальше от чернеющего неба. Я смотрел ей вслед ровно секунду, а после - активировал экстренный больничный портал.

Когда такое было в последний раз, чтобы привычный госпиталь встретил меня не стерильной чистотой, а суетливой ужасающей агонией?
Никогда, пожалуй...
Я никогда не видел больницу такой.
Забитый до невероятной тесноты приемный покой. Койки стоят в три ряда, а волшебники, все еще живые, лежат прямо на полу на трансфигурированных носилках. Без того тяжелый воздух пропитался насквозь испарениями Кровоостанавливающего зелья и бадьяна.
Это... это... начало...?

- Целитель Тики! - кричит старший дежурный, с посеревшим от испуга и усталости лицом, - Пятый этаж закрыт, всех специалистов вниз! У нас ожоги третьей степени, костерост заканчивается, и... Мерлин, здесь дюжина людей с симптомами Взгляда горгульи. Они каменеют заживо!

Я киваю, сбрасывая с себя бесполезную и совершенно неуместную праздничную мантию, остаюсь в одной рубашке и торопливо засучиваю рукава до локтей.
Мой профиль - психомагические нарушения. Я должен лечить разбитые двойственные души и помутившиеся рассудки. А сегодня пострадавший разум прочно прикован к телам, которые разваливаются на куски.

- Я беру на себя стабилизацию шоковых состояний и обезболивание, - говорю я, не имея ни малейшего представления, отчего мой голос звучит столь отстраненно и удивительно ровно, - Дайте мне сектор Б.

Следующие часы сливаются в один бесконечный и непередаваемо тяжелый марафон. От пациента к пациенту. Волшебная палочка с точностью метронома. Вулнера Санентур для рваных ран. Анапнео для тех, чьи легкие забиты золой, пеплом и магическим дымом.
Психомагия оказалась здесь нужнее и уместнее, чем я думал: люди умирали не только от ран, но и от разрыва сердца, от чистого непередаваемого ужаса, который выжигает изнутри быстрее Адского пламени.

- Смотрите на меня, - шепчу пациенту, совсем молодому парню, чьи ноги превращены в кровавое месиво, и прижимаю ладонь к его лбу, - Пожалуйста, дышите. Раз. Два. Боли нет. Есть только ритм моего голоса. Вы в Мунго. Вы живы.

Вот только собственные силы уходят.
Магия - не бесконечный колодец, это я уяснил еще в школе. Нельзя ее без минутного перерыва отдавать всю без остатка. Нельзя, чтобы пальцы целителя дрожали, даже если рубашка насквозь пропитана чужой кровью, и так сильно, что давно уже засохла и сделалась жесткой.
Но я продолжаю - через боль, через усталость, через страх и беспомощный крик, рвущийся наружу, затыкающийся в криках прибывающих пациентов.
Продолжаю, неустанно повторяя про себя въедливую, но одну-единственную мысль:
Пусть она заблокирует камин. Пусть она не видит этого. Пусть она продолжает злиться на меня, но не узнает ни о чем...

К полуночи в коридорах стало тише. Работы не убавилось, но люди перестали кричать. Кто-то засыпал под воздействием зелий, кто-то от горя, скорби и усталости. Кто-то ушел в тишину, которую ничем уже нельзя нарушить.

Я выхожу в центральный коридор, чтобы найти новую партию восстанавливающего зелья. Мои очки сползли на кончик носа, а глаза болезненно режет от недосыпа и едких испарений. Останавливаюсь у колонны, тяжело дыша, и в этот момент мир снова качнулся, как тогда, при самом первом взрыве. Оседаю наземь, когда у входа в блок тяжелораненных мелькает знакомый силуэт.

- Я же... просил....
Она не услышит.
Я не докричусь.
Не могу больше...

Темнота безвременья никогда не накрывает с головой. Она вязким, дегтярным приливом заполняет периферию зрения, медленно сужая мир до размеров одного-единственного окровавленного ботинка, замершего в полуметре от моего лица. Пол коридора лечебницы оказывается неожиданно холодным, и эта деталь физически ощутимого внешнего мира - последнее, что я успел зафиксировать перед тем, как окончательно сорваться в декомпрессию.

Связь с реальностью обрывается с треском.
Очень похоже на звук лопнувшей струны.
Как называется этот инструмент?
Кажется, лютня...

Психомагическое истощение подобного уровня - это вовсе не сладкий сон без ментальных видений. Скорее, пребывание в вакууме, где каждый хриплый вздох отдается эхом в пустой черепной коробке. Я слышу гул лечебницы: далекие и тревожные выкрики младшего персонала, звон колб и склянок, тяжелое дыхание пострадавших и умирающих - все сливается в монотонный белый шум, из которого вычленить хоть какой-то смысл совершенно невозможно.
Я - и не я вовсе.
Ощущаю себя лишь разбитым сосудом, чье содержимое - и магия, и воля, и память - тонкой струйкой уходит в щели сквозь скрипучие половицы.
И именно в тот гиблый и бессильный момент, когда я всецело готов к любым последствиям принятия окончательной энтропии собственного "я", неожиданно ощущаю ее присутствие.

Ментальный отпечаток Эллен невозможно спутать ни с чем. Он никогда не врывается в подсознание, лишь просачивается сквозь зазоры рухнувших щитов, как серебряный туман, несущий запах зимнего утра и горькой полыни. Даже если моя первая, инстинктивная реакция оказалась продиктована тем самым паническим страхом, который и заставил меня написать ту трижды проклятую записку.

Уходи.
Прошу тебя.
Тебе нельзя быть здесь...

Пытаюсь воздвигнуть хотя бы призрачное подобие окклюменционной стены, но моя пальцы - ментальные, неосязаемые пальцы - только и способны, что беспомощно скользить по зияющей пустоте.
Я обнажен перед ней изнутри.
Каждая моя мысль, каждый фрагмент того ужаса со стадиона, который я так старательно заталкивал в самые темные чертоги подсознания, теперь развернулся перед ней, как вскрытый анатомический атлас.
Она увидит буквально все: и черный пепел на моих руках, и то, как я дрожал, когда вливал последние капли резерва в мальчишку с остекленевшим взглядом.

А потом - лютая невыносимая боль.
Не моя - ее...

Она опускается на колени рядом с моим неподвижным телом. Ее прикосновения к моим вискам, словно два раскаленных клейма. Та самая легилименция высшего порядка, та самая грань, за которой начинается неразумное и горькое самопожертвование.
Я чувствую, как нить за нитью восстанавливается моя магическая структура.
Это ужасно мучительно.
Это похоже на то, как если бы кто-то заново сшивал разорванные нервные окончания без капли обезболивающего.
Каждый ее импульс приносит ясность, ну а вместе с ней - пугающее осознание того, какую непомерно высокую цену придется заплатить. Так происходит всегда, стоит отдать хотя бы каплю энергии, так необходимой тебе самому, чтобы просто выжить в океане чужой боли, который сегодня затопил Мунго до самых верхних этажей, включая всегда беспечный буфет.

Прекрати, Эллен.
Остановись!
Ты же разобьешься об меня.

Я кричу внутри собственного разума, бесполезно пытаюсь оттолкнуть ее ментальный поток, а она - неумолима. И в этом вся ее опасная суть, та тихая несокрушимая воля, которую я так часто принимал за обыкновенное упрямство. Каждая разорванная струна моего сознания, каждый мелочный страх, каждая пережитая боль... Все мои недомолвки, все отмалчивания в ответ на самые логичные, обоснованные и супружески законные вопросы, все минуты панического избегания и фактического бегства, мою вечную потребность контролировать все вокруг...
Все покорно дрожит под ее силой.
Все звучит так ровно.
Так чисто.

Мир обретает едва видимые краски. Сначала - лимонный цвет ее мантии. За ним - ослепительное свечение магических светильников под потолком. Запах дезинфекции и крови снова ударяет в ноздри, но теперь уже не вызывает тошноты.
Открываю глаза и обнаруживаю себя на кушетке в нашем кабинете, в нашей общей цитадели, а теперь еще и настоящем поле боя за мое возвращение. Тишина вокруг предельно давящая, стук сердца душит воздух и болезненно отдается в воспаленном сознании. А рядом ее дрожащие руки, бледные пальцы, тяжелое и прерывистое дыхание.
Она отдала все.
До последней капли.
Снова.

Приподнимаюсь на локтях, ощущаю как магия гудит в моих венах - чужая и близкая, ее собственная. Такая же теплая, жизненно составляющая, как она сама. У меня нет сил даже на праведный гнев, на скорбь своей слабости, событий этого бесполезного и проклятого квиддича. Все вспыхивает мгновенно и тут же гаснет, подавленный бессильной волной щемящей, несвойственной и пости физической нежности.

Она знает все, и даже больше.
Она знает - я не умею описывать несанкционированные эмоциональные ощущения, не умею, а то и вовсе не считаю нужным, говорить о собственных чувствах.
Каждый невысказанный порыв, принятый в социуме классифицировать любовью, всегда мне кажется слишком несодержательным, слишком общим, совершенно не подходящим для сложного психомагического конгломерата чувств, связывающих нас. Но стоит мне, не разобравшись в последствиях и впервые не разложив по строгим полкам причину и следствие, протянуть руку и коснуться ее волос... спутанных, пахнущих дымом и пылью...

- Ты... - мой голос едва слушается меня, срываясь на каждой произнесенной букве, - Почему вы никогда не слушаетесь?
Это должно звучать строго, бескомпромиссно, назидательно и безапелляционно, как заслуженный выговор старшего целителя.
А звучит исключительной мольбой.
Сжимаю ее ледяные руки в своих ладонях. Вижу истощенный ментальный профиль - она на грани обморока, ее личная психомагическая защита обесточена до критического предела.
Почему так вышло?
Почему она проигнорировала мой приказ немедля заблокировать камин?
Не из вредности же. Она знает - я без нее не справлюсь. И эта злополучная правота выжигает меня сильнее любого проклятия.

Осторожно перетягиваю ее к себе на кушетку, чертыхаясь каждому своему неловкому и нескоординированному движению. Чувствую, как она прижимается к моему плечу, как безвольно обмякает, окончательно сдаваясь усталости.
Я не в силах даже задумать о нарушенном Пакте, о несанкционированном воздействии, о лживых обещаниях и разрушенных договоренностях.
Корю себя, на чем свет стоит, но закрываю глаза, вдыхаю ее запах, пытаюсь запомнить момент абсолютной, кристально чистой близости.

Вся моя паническая забота, все мои попытки оградить ее от тяжелейшей реальности Мунго - все теперь кажется лишь тщеславным верхом высокомерия. Я сделал все, чтобы спасти ее от боли, не веря и не осознавая до конца, что самая невыносимая для нее боль - не иметь возможности разделить ее со мной.
- Пожалуйста, поспи... - в этом напрочь отсутствует какой-либо здравый смысл, все равно она меня не услышит. Но я все же шепчу, прижимая ее к себе так крепко, как только может позволить мое восстановление. - Я буду рядом, и никуда не уйду.

Невыносимо тревожно, предельно страшно безмолвно и устало созерцать темный угол кабинета. Чувствовать, как ее дыхание становится размеренным и ровным. Моя рука механически поглаживает ее плечо, а разум, лишь бы не сойти с ума, лишь бы сохранить хотя бы малую толику чего-то привычного, судорожно анализирует ущерб: сколько зелий для восстановления ей понадобиться, какие ловкие перестановки в графике дежурств я должен буду внести, чтобы она не подходила к пациентам как минимум неделю.

А где-то там, в глубине моей души, на тех самых разорванных лютневых струнах, все еще звучит та серебряная мелодия. Даже если мы снова замолчим - на месяца, а то и на долгие годы, я буду слышать ее всегда.
Даже если рухнет абсолютно все - от целостности магического мира до нашего собственного брака.
Если закрыть глаза, на долю секунд, всего лишь до момента, пока бригада на замену не исчерпает свой ресурс, и наша помощь снова не понадобится пострадавшим... Может быть, удастся провалиться в глубокий исцеляющий сон, в котором не будет чужой боли, не будет пепла и криков. Только единственно важное, единственно правильное ощущение теплеющей руки в моей...

Признаться, в диагностической практике целителей разума существует термин "терминальная стадия когнитивной беспомощности". Это именно то состояние, в котором я нахожусь последние пятнадцать минут, пока мои вегетативные функции, вопреки отчаянным капризам префронтальной коры, предательски сигнализируют Эллен о том, что больше я не нахожусь в глубокой фазе исцеляющего сна.

Она права: мое дыхание выровнялось. Пульс пришел в физиологическую норму. Мои веки дрогнули. И, что самое фатально-ошибочное, я слишком крепко сжимаю ее руку, чтобы это можно было списать на бессознательный рефлекс.

"Я все знаю. Нам надо поговорить".

В ее короткой фразе - буквально плотность целой библиотеку запретных заклинаний. Но мне другого ничего не остается, кроме как отринуть притворство, медленно открыть глаза, обнаружить свои очки где-то на кушетке, без них представляет из себя марево из лимонных и серых пятен, а с ними - реальность ничуть не лучше. Но ее лицо... Его я вижу и осознаю с пугающей четкостью даже сквозь туманы усталости, складываю по привычке в клиническую картину префронтального поражения, собираю в поспешный, оттого и более в чем примерный рабочий отчет.

Локализация: центральная нервная система, чертоги памяти, сектор "Личное".
Причина: несанкционированное, но жизненно необходимое вторжение легилимента высшего порядка.
Последствия: полное обрушение защитных конструкций, возводимых в течение десятилетия.
Прогноз: неизбежный разговор с применением тяжелой эмоциональной артиллерии.

- Эллен, но... - я всего лишь предпринимаю жалкую попытку вернуться к привычному образу старшего целителя, который заставляет стажеров изучать материал усерднее, и трудиться на благо госпиталя в хотя бы в полтора раза усерднее, но номер откровенно бесполезный, да и никаких стажеров в нашем кабинете не наблюдается. К сожалению ли, а то и к счастью для меня? - С точки зрения методологии, все знать - утверждение фактически невозможное. Человеческий разум оперирует триллионами синаптических связей, и даже самый глубокий раппорт...

Но в ту же секунду замолкаю, уловив ее взгляд, не сулящий мне абсолютно ничего хорошего. Взгляд женщины, которая только что прошлась босиком по углям моего подсознания и обнаружила там не секретные формулы и конфиденциальные отчеты, а тот самый пожар и разрушение, от которого я так старательно пытался ее уберечь.
Судорожно вздыхаю и сажусь на кушетке, чувствуя каждой клеткой организма, как магия, влитая ею в мои вены, переливается тихим, серебристым колокольчиком.
Это ее магия.
Она теперь - важнейшая часть моего психомагического метаболизма.
Пытаться лгать ей сейчас, привычно убегать от разговора - все равно, что пытаться лгать собственному правому полушарию мозга.

- Вы, наверное, хотите сказать, что ваш супруг - научный болван? - цепляюсь за иронию, как за последний спасательный плот, - А с точки зрения семантики, это настоящий оксюморон. Болван не может быть научным по определению. Но... если рассматривать это как эмоциональную оценку моей попытки заставить вас заблокировать камин...

Тяжело вздыхаю и пристыженно опускаю голову, внимательно разглядывая собственные руки. На манжетах все еще видны бурые пятна чужой крови. Пепел Чемпионата нестираемо въелся под ногти. Но все это - только внешнее. Куда страшнее то, что она без дозволения увидела внутри.
- Я всего лишь хотел, чтобы вы были в безопасности, - продолжаю еле слышно, будто признаюсь перед Кассиусом Паем в критически допущенной оплошности, - Протокол Мунго в условиях массовых катастроф совершенно не подразумевает минимизацию рисков для ключевого персонала. Я экстраполировал данные... Рассчитал вероятность вашего вмешательства в самые опасные зоны... Но... Вы, как всегда, абсолютно правы... Да и кого я обманываю?

Резко поднимаю на нее взгляд, сжимаю пальцы в замок, дабы не оставить и шанса предательскому очевидному тремору.
- Я просто испугался, Эллен. Впервые за всю мою осознанную целительскую практику я столкнулся со случаем, которому не смог найти ни единого объяснения. Ваша жизнь. Ваша целостность. Я представлял, как вы стоите в дыму, и мой разум... он попросту не смог это корректно обработать. И не только сегодня. Год за годом он только и делал, что выдавал системную ошибку. Все мои стены, весь этот лед, с которым вам пришлось столкнуться - это была вовсе не попытка отгородиться от вас. Я всего лишь хотел создать тот надежный вакуум, чтобы ни один из факторов каких-либо неизбежных огорчений вас не коснулся.

Совершенно инстинктивно, совершенно непредсказуемо мне хочется протянуть руку и коснуться ее лица, но я замираю буквально в паре дюймов.
- Я видел все то, что вам довелось наблюдать. Ту колдографию. Тот самый момент в Хогсмиде. И то, как я смотрю на... тебя, когда вы думаете, что я ужасно занят изучением патологий гиппогрифьего гриппа. У меня ни одного аргумента в пользу моей эмоциональной отстраненности, особенно когда вы выпотрошили весь мой научный авторитет и оставили меня... подумать только... просто Янусом.

Горько усмехаюсь - абсурднее этого и в самом деле ничего не придумаешь.
- Я согласен с тем, что нам действительно стоит поговорить. Но, Элеонора, я не представляю это возможным, поскольку мы находимся в условиях ментального и физиологического неравенства. В данный момент уровень моего дофамина и окситоцина несколько зашкаливает из-за вашего присутствия, а я совершенно не имею должного понимания, как нам теперь существовать в условиях подобных когнитивных искажений. Но...

Все же касаюсь ее щуки кончиками пальцев, осторожно, будто все еще сомневаясь, не исчезнет ли она, не окажется ли все это очередным галлюциногенным побочным эффектом психомагического истощения.
- Но прошу, говори. Я слушаю. Только... прошу, не требуйте от меня красноречивости менестрелей. Я всего лишь целитель, который только что осознал, что его собственный разум - самая безнадежная из всех курируемых нами историй болезни.