Никогда не любил квиддич.
Не понимал значимости данного травматического спорта.
И дело отнюдь не в сложных правилах - пусть они местами нелогичны, но разберется в них любой малолетний невежда. Такие в Хогвартсе и заполняли трибуны в каждую игру, в то время как я просиживал в библиотеке или в гостиной, за дополнительным домашним заданием. Повсюду слышалась лишь долгожданная тишина, и надо признать, счастливое было время.
Вот и сейчас, для целителя, привыкшего к выверенной тишине кабинета на пятом этаже, где безумие шепчет, а не разрывает глотки в торжественном улюлюканьи, стадион всегда покажется слишком шумным, слишком хаотичным, оттого и опасным.

Я проклинал себя, на чем свет стоит, позволяя себе такие нелицеприятные эпитеты, на которые даже мысленно не решился бы никогда. Корил себя за допущенную оплошность и за то что спустя десяток настоятельных просьб Поллингтониуса, согласился посетить данное мероприятие, хотя должен был упрямо стоять на своем, даже если бы просьбы росли в математической прогрессии, и элементом шантажа к ним прибавилась бы угроза увольнения.

А теперь, каким фирменным зельем Забвения вырезать из памяти тот вечер? В котором я видел небо, которое должно принадлежать игрокам, и видел, как оно превращается в черную пасть, изрыгающую смерть.
Когда трибуны вспыхнули, мир вдруг перестал делиться на болельщиков и судей. А вокруг - только крики боли, и жуткие вопли тех, кто эти крики способен оборвать.
Я никогда, пожалуй, не забуду тот запах. До рвотных спазм сладковатый аромат жареного миндаля - так горят зачарованные метлы - смешанный с едким метанным дыханием инферналов.
И пепел.
Он падал на мантии, как рождественский снег, только ощущался опасно горячим и пах как конец света.

Вот я в эпицентре разрушенного кошмара. Соблюдаю последовательный протокол чрезвычайной ситуации. Вот в двух шагах от зоны аппарации, и мой разум - вечно анализирующий бесперебойный механизм, начинает судорожно искать выход, невероятно мешая мне недопустимыми воспоминаниями.
Про то, как я пытался собственными руками, собственным заклинанием в одиночку обезвредить опасную горгулью, оживленную чьим-то извращенным заклятием. Хотя горгулья крушила чужие кости так легко, как будто это были сухие ветки.

А когда опасное существо разрушилось и опала на трибуны десятками камней, даже и тогда я не подумал о собственной безопасности и о попытке спасения.
Первая моя мысль была о ней.
Об Эллен.

Мы не разговариваем вот уже второй месяц подряд. Глупая размолвка из-за такой важной для нас вещи казалась мне не то что незначительной, скорее, преступной. И в этом хаосе, в выверенных и заученных инструкциях четкого протокола безопасности, среди воплей и огня, я впервые почувствовал укол настоящего страха. Подступающей к горлу иррациональной паники: она, как показало недавнее происшествие в стенах лечебницы, бросится в любое пламя. Она проигнорирует все защитные чары. Она непременно обо всем узнает. Она... придет??

У дежурных авроров и последовавших вслед за ними ликвидаторов, я экстренно одолжил сову, выхватил из-под ног клочок пергамента - чей-то рекламный буклет чемпионата, и, придав его в обгоревшему обломку, быстро нацарапал

ЗАБЛОКИРУЙ КАМИН. Я.Т.

Какое импульсивное и совершенно безумное решение!
Разве мог я забыть о том, что администрация Мунго уже рассылает экстренные вызовы через Летучий порох?
Разве мог я поступить столь малодушно, пойти на настоящее должностное преступление, чтобы помешать ей выполнять свой долг и прямые обязательства?
Разве мог превысить служебные полномочия, и на правах старшего целителя украсть у катастрофы хотя бы свою супругу? Оставить ее в безопасных стенах нашего тихого дома, за закрытой дверью, пока я буду здесь, в этой мясорубке...
Сова, маленькая и напуганная, сорвалась с моей руки, унося приказ подальше от чернеющего неба. Я смотрел ей вслед ровно секунду, а после - активировал экстренный больничный портал.

Когда такое было в последний раз, чтобы привычный госпиталь встретил меня не стерильной чистотой, а суетливой ужасающей агонией?
Никогда, пожалуй...
Я никогда не видел больницу такой.
Забитый до невероятной тесноты приемный покой. Койки стоят в три ряда, а волшебники, все еще живые, лежат прямо на полу на трансфигурированных носилках. Без того тяжелый воздух пропитался насквозь испарениями Кровоостанавливающего зелья и бадьяна.
Это... это... начало...?

- Целитель Тики! - кричит старший дежурный, с посеревшим от испуга и усталости лицом, - Пятый этаж закрыт, всех специалистов вниз! У нас ожоги третьей степени, костерост заканчивается, и... Мерлин, здесь дюжина людей с симптомами Взгляда горгульи. Они каменеют заживо!

Я киваю, сбрасывая с себя бесполезную и совершенно неуместную праздничную мантию, остаюсь в одной рубашке и торопливо засучиваю рукава до локтей.
Мой профиль - психомагические нарушения. Я должен лечить разбитые двойственные души и помутившиеся рассудки. А сегодня пострадавший разум прочно прикован к телам, которые разваливаются на куски.

- Я беру на себя стабилизацию шоковых состояний и обезболивание, - говорю я, не имея ни малейшего представления, отчего мой голос звучит столь отстраненно и удивительно ровно, - Дайте мне сектор Б.

Следующие часы сливаются в один бесконечный и непередаваемо тяжелый марафон. От пациента к пациенту. Волшебная палочка с точностью метронома. Вулнера Санентур для рваных ран. Анапнео для тех, чьи легкие забиты золой, пеплом и магическим дымом.
Психомагия оказалась здесь нужнее и уместнее, чем я думал: люди умирали не только от ран, но и от разрыва сердца, от чистого непередаваемого ужаса, который выжигает изнутри быстрее Адского пламени.

- Смотрите на меня, - шепчу пациенту, совсем молодому парню, чьи ноги превращены в кровавое месиво, и прижимаю ладонь к его лбу, - Пожалуйста, дышите. Раз. Два. Боли нет. Есть только ритм моего голоса. Вы в Мунго. Вы живы.

Вот только собственные силы уходят.
Магия - не бесконечный колодец, это я уяснил еще в школе. Нельзя ее без минутного перерыва отдавать всю без остатка. Нельзя, чтобы пальцы целителя дрожали, даже если рубашка насквозь пропитана чужой кровью, и так сильно, что давно уже засохла и сделалась жесткой.
Но я продолжаю - через боль, через усталость, через страх и беспомощный крик, рвущийся наружу, затыкающийся в криках прибывающих пациентов.
Продолжаю, неустанно повторяя про себя въедливую, но одну-единственную мысль:
Пусть она заблокирует камин. Пусть она не видит этого. Пусть она продолжает злиться на меня, но не узнает ни о чем...

К полуночи в коридорах стало тише. Работы не убавилось, но люди перестали кричать. Кто-то засыпал под воздействием зелий, кто-то от горя, скорби и усталости. Кто-то ушел в тишину, которую ничем уже нельзя нарушить.

Я выхожу в центральный коридор, чтобы найти новую партию восстанавливающего зелья. Мои очки сползли на кончик носа, а глаза болезненно режет от недосыпа и едких испарений. Останавливаюсь у колонны, тяжело дыша, и в этот момент мир снова качнулся, как тогда, при самом первом взрыве. Оседаю наземь, когда у входа в блок тяжелораненных мелькает знакомый силуэт.

- Я же... просил....
Она не услышит.
Я не докричусь.
Не могу больше...