Самое значимое утро в моей жизни начинается с тревожной и раздражающей тишины.
И тяжелее она, чем гранитные плиты фундамента лечебницы святого Мунго...

Стою перед зеркалом нашей спальни, галстук пытаюсь завязать, последовательность вспомнить: Эллен столько раз показывала, как это делается, а я всегда сосредоточен лишь на том, как ее тонкие заботливые пальцы скользят вдоль шелковой ткани и всегда для чего-то расправляют плечи рубашки. Для чего - я тогда не понимал... Но как же это было сладко и тепло...

А еще и пальцы дрожат, те самые пальцы, которые ловко перебирают лютневые струны, дрожат теперь, словно у первокурсника перед экзаменом по Трансфигурации. В привычном отражении все тот же целитель, тот же Янус Тики: безупречный, собранный, готовый предоставить всему миру вершину своей гениальности, и вписать свое имя в историю науки (а может, и рожу твою очкастую наконец-то изобразят на шоколадных лягушках, вот умора!)
Где-то под ребрами, в самом ноющем месте грудной клетки, Жан Таффанель корчит гримасы и насмешливо перебирает воображаемые струны.

- Элеонора? Любимая...
Зову по привычке, а сам с невероятно тяжелым сердцем оборачиваюсь на пустую половину кровати. На перечитанное с десяток раз письмо, в котором она желает мне побед и достижений, в котором еще и пишет, что очень сильно любит меня...
Она снова ушла ранним утром. Снова... Даже когда в ее прекрасных глазах не страстные огоньки, не тихое размеренное счастье, а безмерно тяжелые мысли и свалившаяся на хрупкие плечи усталость.
Что делать? Мы так теперь похожи на два небесных тела, вращающихся каждый на своей орбите. Сближаемся - и получается огнеопасная катастрофа. Отдаляемся - ну здравствуй, ледяной вакуум...

Я не знаю, сколько это будет продолжаться.
Не знаю, как облегчить ее растерянность и боль.
Не знаю, как положить всему конец.
В какой-то из редких моментов хочется забросить к имповой матери все эти выверенные формулу, и туда же следом - таверну ее отца.
Вспоминаю, например, вчерашние репетиции. Она пытается играть Нору Лив - невинную девчушку из пошлой сказки. А в глазах ее четко читаемый диагноз "острая недостаточность самореализации".
А я... Я вместо протянутого спасительного каната собираюсь на конференцию, где меня ждет триумф. Вечное сияние чистого разума. Мое зелье. Мое самое величайшее достижение.

- Это мой долг!
- Ты сволочь...
- Это наука.
- Ты просто кучка фестральего дерьма!
- ЭТО СПАСЕТ ТЫСЯЧИ ЛЮДЕЙ!
- Она там одна, идиот! Она будет стоять на этой картонной башне, и пьяные гоблины будут ржать над ее падением! А ты будешь поправлять очки перед кучкой надутых индюков!

Затягиваю узел так туго, что становится трудно дышать.
Имп задери, это моя личная жертва! Я пойду и получу этот чертов Гран-при. Я сделаю нас богатыми и уважаемыми людьми. Я выкуплю эту проклятую таверну у скряги Бири и сожгу ее дотла, чтобы она больше не забирала покой и радость моей жены!

***

Зал конференции переполнен, гудит, жужжит, как растревоженный улей. Я стою за кулисами, слушаю, как председатель расхваливает мои достижения и колоссальный вклад. Слушаю, как раздается рокот аплодисментов и меня вызывают на трибуну.
В дрожащих руках - свиток с речью, в нем же - формула моего зелья. В ней обязательным порядком - вычитание эмоции, как лишней переменной.
Смотрю на символы, дрожу
И вижу приговор.
От формул глаз не отвожу,
И понимаю - вздор!
Признайся, умник, год назад,
Ты, выпив зелье, был бы рад?
Ты не влюбился б никогда
В красотку Нору Бири...
Ты бы остался навсегда
В своем занудном мире...

Меня торопят, глядят со сцены выжидающе, с настойчивой аккуратностью толкают под руку, и я выхожу под новый гром аплодисментов.
Ослепительный свет ламп.
Лица коллег сливаются в единородную бледную массу.

А я... Я не хочу их уважения. Не хочу этой напряженной и боголепной тишины.
Я хочу услышать, как смеется надо мной моя Элеонор - искренне, по-настоящему, обнажив жемчужные зубки, и запрокинув голову. А не той стерильно-вежливой улыбкой, которой она одаривает пациентов.

- Коллеги, - начинаю я свой псевдонаучный перфоманс, и голос мой гулким эхом отражается от высокого потолка, - Перед вами результат десяти лет упорного труда. Зелье, которое делает любой поврежденный разум кристально чистым.
Самое никудышное начало, но мне не хочется заглядывать в шпаргалки Тики, или вспоминать одну из самых удачных таффанелевских шуток, чтобы хоть как-то исправить ситуацию.

Я всего-навсего замолчал, пока пауза в зале не перерастает в тихий, но уже такой удивленный шепот. Но пока перерастает, взращивается и бурлит на медленном огне напрасных ожиданий, я рассматриваю свои руки. Вижу на правой ладони крошечную мозоль от струн - наследие Жана...
- Вот только есть одна проблема, - продолжаю я, и остро, болезненно чувствую, как внутри меня что-то с треском ломается. - Чистый разум - это прекрасная вещь для новорожденного ребенка. Или для идеально действующего механизма. А вот для человека, уважаемые... Это. Тюрьма! Я поднялся на эту сцену только для того, чтобы донести до вас самую простую вещь: самое важное открытие в моей жизни не имеет никакой формулы.

Я знал, что так оно и будет.
Пути назад уже нет, даже тогда когда напряженный шепот превращается в возмущенные выкрики.
- Все именно так, представьте себе. Это самое прекрасное и важное открытие пахнет лесными травами, и не дает мне перепутать дозировку успокоительного!

В зале кто-то охнул. Кто-то даже выронил монокль. Кто-то зароптал еще возмущеннее, ну надо же, не ровня завсегдатаям Дракона...
- И знаете что? Я лгал вам. Не осознанно, но методично.

Старый целитель-ученый из первого ряда нахмурился - кажется, это был Диллуорт, бывший напарник легендарного и великого Фламеля.
- Мистер Тики? Вы утверждаете, что допустили ошибку в расчетах?
- Нет, - горько улыбаюсь, - Мои расчеты безупречны. Ошибка скрывается в самом целеполагании. Я пытался создать идеальный разум, начисто забыв, что он не имеет смысла без сердца, которое этот разум мучает. Все эти годы я искал формулу умственного блаженства и покоя, но покой - это всего лишь отсутствие жизни. Вы задаетесь бесконечным вопросом, какой главный компонент "Вечного сияния"? Какой катализатор заставляет все эти ингредиенты работать?

Обвожу взглядом снова притихший зал. Настоящий колизей. Хмурятся, но все чего-то ждут. Может, названия редкого корня. Или сложнейшего заклинания.
- А это любовь, господа! - произношу я, и слова мои виснут в воздухе, сродни хаотичному, тяжелому и нелепому предмету, словно скамейка, повисшая над головой.
- Да-да, вы правильно меня услышали. Та самая иррациональная, разрушительная, антинаучная субстанция, которая заставляет нас совершать ошибки, нарушать протоколы и правила, заставляет... сходить с ума. Без нее мое зелье - просто дорогой яд. Но вам, с вашими калиброванными и начищенными котлами, с вашими замерзшими душами, никогда этого не понять.

В несколько жадных глотков допиваю чай, приготовленный специально для меня, бескультурно, звучно и с наслаждением выдыхаю.
Но ведь и этого они не поймут...
- Чтобы осознать вкус этого чая, не нужно стерильной пипеткой выдавливать из него каплю за каплей. Тоже самое происходит и с моим зельем. Все, что я написал о нем на этом пергаменте... - который я медленно, с закипающим наслаждением разрываю пополам и складываю обратно на трибуну, - ...Это просто способ сбежать от ответственности быть счастливым. Вам нужны от меня теоремы, доказательства и научные факты. А мне, простите великодушно, нужно на спектакль. У меня сегодня премьера, и кажется, из-за вас я опаздываю на третий акт.

Кланяюсь под напряженную тишину, под возмущенный топот и ропот, а следом творю немыслимое - стягиваю с себя строгую мантию и остаюсь в самой вычурном и самом ярком костюме, который когда-либо носил Таффанель.
- А для тех, кто еще помнит, что скоро канун Рождества - добро пожаловать в таверну "Зеленый Дракон". Скучных светских разговоров вы там не услышите, но хотя бы повеселитесь от души!

Разворачиваюсь и буквально бегу со сцены. Слышу, как зал взрывается новым ропотом, как кричит мне вслед председатель комиссии, да только мне уже плевать.

***
Врываюсь в родную таверну, как сущее стихийное бедствие. Ух ты, елки, аппарация из кого угодно вытряхнет остатки чопорности, да уронит шутливо в глубокий сугроб, из которого я выбираюсь, не с привычным ворчанием, а диким счастливым хохотом, хоть и промок насквозь, хоть и замерз в своей тонкой рубахе, как последний сукин сын. Чего говорить - дуралей Жан Таффанель хоть и таким любую табуретку очарует, будь у нее хотя бы одно глуховатое ухо.

Я улыбаюсь, я свечусь, я выдыхаю морозный пар, как паровозик, который смог.
А зрелище, меня простите, пошто такое кислое, как жопка муравья? Атмосфера зачем такая удручающая, как кладбище в туманный день?
Вон, любимый постоянчик наш, старина Мэггс, дрыхнет вовсю в углу, звуки издает, как неисправный паровой двигатель.
Ба, и Найджел на сцене! Ну понятно теперь, раскрасавец какой, да выглядит так, как будто его трижды пытали Круциатусом, и заставляли рифмовать "кровь", "морковь" и "любовь".
А вот на башне... Элеоноры не было...
Только качающаяся картонная стена.
И тишина, от которой больно-больно свело вдруг зубы.

- Так, так, так! - хлопаю в ладоши, на сцену выхожу с широкой да напрочь безумной ухмылкой. Воздух морозный в грудь набираю, и свищу, как разбойник, перебудив всю заснувшую таверну. - Это что у вас за похороны нынче вместо праздника, дорогие мои и любимые? Это ты опять, Найджел, перепутал буги-вуги с колыбельной? Так знай, дружище, будешь так шутить, я превращу твою лютню в корыто для свиней!

Трусишка Найджел икнул и со сцены попятился.
Зато несколько посетителей враз подняли головы.
Заулыбались...

- А где же моя звезда? Где та прекрасная леди, ради которой я бросил консилиум самых занудных старых пердунов в Европе? Неужели она испугалась этого грозного храпа в первом ряду?
Чую, дело дрянь, но что же делать?
Выхватываю у Найджела лютню, расстроенную, как мои последние нервные клетки, но это ничего... Все равно плохих инструментов не бывает, есть только ручища кривые. Мои - крутят ее бережно и ловко, и по струнам бьют так резво и весело, что старина Мэггс подпрыгнул, едва не перевернув стол.
- Господа хорошие, и дамы распригожие! - склоняюсь в глубоком шутовском поклоне, - Сегодня вместо скучной драмы о спасении души, сыграю вам комедию о поиске мозгов! В роли главного идиота - я, Жан Таффанель и Янус Тики, собственной двойственной персоной!

Начинаю играть, под озорной всеобщий хохот, под выкрики добродушные, аплодисменты щедрые. Вижу, как ветер морозный двери открывает, и на огонек еще толпу гостей пускает.
Быстро-быстро играю, тот мотив, любимый и знакомых, под который девки в таверне в пляс пускаются, позабыв о всяческих приличиях.
- Один целитель мудрым был,
Он взвесил воздух, свет и пыль!
Он формулу любви искал,
Да длинный нос свой обломаааал!

Я самый дурашливый, я громче всех на свете, я... свобоодный!
Я знаю, что Элеоноры нет теперь за кулисами. Я знаю, что она сейчас, скорее всего, стоит в помпезном конференц-зале и ищет меня в толпе.
А я лишь продолжаю свое шоу...
Любуйтесь, небеса... Пойте со мной, рождественские ангелы... Я отдаю все, что у меня есть, за один ее настоящий вздох...

- Эй, Найджел, не стой, как соляной столп! - толкаю его плечом, продолжая выбивать из чужой, но обрадованной лютни, озорные искры. - Бей в барабан, если он у тебя есть. Или хотя бы стучи ложкой по кастрюле! Я продал науку за эти три аккорда, так пусть это будет не напрасно! Пойте и вы веселей, гости дорогие! У нас сегодня очень длинная ночь и прекрасное похмельное утро! И этим прекрасным утром, Найджел, мы вместе отправимся искать новую работу!

Дьявольски смеюсь, глядя на отплясывающую толпу, и в этом смехе столько горечи, столько счастья...
Я с таким волнением ее жду.
Она возненавидит меня за мой проступок, за этот священный и уничтожительный дар... И пусть!
Когда она вернется, когда войдет - растрепанная, злая, прекрасная - я упаду перед ней на колени прямо здесь, на этих перепачканных досках, и скажу ей, что ее таверна - самое лучшее место во всей магической Британии. Потому что нет здесь никакого чистого разума.
Здесь есть только мы...
Только друг у друга...