Его ладонь была тёплой и тяжёлой. Словно якорь, который должен был удержать Петунию от того, чтобы её не унесло обратно, прочь отсюда. Его бархатный голос что-то говорил об уюте, но слова до неё не доходили.
В прихожей родного дома пахло воском и пирогом, и от этого до боли знакомого запаха в горле встал ком. И тут из кухни появилась мама в аккуратном фартуке, с улыбкой.
— Вернон, мы так рады! — прозвучало искренне тепло, и мама потянулась обнять её, Петунию, крепко. — Доченька, как хорошо, что вы дома.
Объятие было настоящим. Но Петуния ощутила его кожей — каждое прикосновение, каждый взгляд матери она пропускала через старую, изъеденную ржавчину решётку детских обид. «Доченька» — это звучало как будто с лёгким удивлением. «Как хорошо, что вы дома» — а разве не она сама их сюда затащила уговорами? Или это ей только казалось? Петуния всегда знала, что в этом слове «доченька», обращённом к ней, не было того трепетного отзвука, той интонации, с которой говорили о Лили. Даже сейчас, в этой доброте, ей чудился отголосок старой, невысказанной печали — печали о том, что она не Лили.
Из кабинета вышел отец. Его лицо расплылось в улыбке, протянул Вернону руку для рукопожатия.
— А, прибыли! Добро пожаловать. Как дорога?
Петуния стояла, застряв между ними, наблюдая, как отец хлопает Вернона по плечу. Каждое его простое, добродушное слово звучало в её ушах как потенциальная катастрофа. Вот-вот он скажет: «А помнишь, как Лили…». Сейчас. Или сейчас. Она сжала руки так, что ногти впились в ладони.
Именно тогда её взгляд упал на неё. Фотографию на полке в гостинной. Две маленькие девочки, обнявшись, смеются. Лили и она. Это был снимок из того времени, до. До зависти. До тихой ненависти. До магии. Ту улыбку на своём лице она не помнила. Казалось, той девочки никогда и не было. Но была. И всё испортила эта магия. Она отняла сестру, отняла у родителей нормальную дочь, а у неё — шанс быть просто любимой. Не «практичной» и не «разумной», а просто дочерью.
— Петуния, дорогая, не стой как столб, — обернулась мама, и в её голосе прозвучала знакомая, лёгкая иголка. — Помоги-ка мне на кухне накрывать. Вернон, вы уж извините, у нас тут чисто по-семейному, без церемоний. Вы с Робертом пообщайтесь, а мы скоро.
Петуния кивнула и поплелась следом, чувствуя взгляд Вернона. Его спокойный, одобрительный взгляд. В нём была её опора. Её победа над хаосом и нелепостью. Он был человеком фактов, отчётов, здравого смысла. Он ненавидел всю эту магическую чепуху так же страстно, как и она — потому что это было разумно. Это было правильно. Это связывало их.
И именно поэтому мысль о том, что он может узнать, сводила её с ума. Что, если он посмотрит на неё и увидит не Петунию Эванс, а сестру ведьмы? Что, если его идеальный, упорядоченный мир, в который она так вписалась, не выдержит такого пятна, такого безумия? Что, если его любовь окажется меньше, чем его непринятие ненормальности? Он мог отвернуться? Он мог решить, что связывать жизнь с девушкой, в чьей семье водятся такие, — слишком большой риск? Слишком много иррационального. Петуния так боялась. И всё из-за Лили. Снова из-за неё.
— Ну что, как он? — тут же, без предисловий, спросила мама, доставая лучший фарфор. Не «как ты», а «как он».
— Всё хорошо, — буркнула Петуния, берясь за ножи и нарезая сыр, чтобы было чем занять руки.
— Он очень милый, твой Вернон, — тихо сказала мама, взявшись за чайник. — Солидный. О тебе заботится.
— Да, — прошептала Петуния. Её уши ловили каждый звук из гостиной. Вот смех отца. Вот голос Вернона. Пока всё благополучно. Но каждый смех, каждая пауза в разговоре мужчин казались ей зловещими. Она стояла на пороховой бочке, а фитиль могли поджечь самые безобидные слова её же родителей. И она не знала, что страшнее — взрыв или тишина после него. Отец, Роберт Эванс, был добряком, но в его добродушии таилась опасность. Он мог запросто, без задней мысли, вывалить всё, что накопилось за годы. И вот, сквозь приглушённый говор, пробился его голос, чуть более звонкий, заинтересованный:
— А ваш-то автомобиль, Вернон, в пути не капризничал? У меня был старенький «Форд», так тот, бывало подводил.
И вот он, момент. Пауза. Та самая, звенящая, опасная пауза после обсуждения машин. И голос отца, чуть мягче:
— А вот, Вернон, глядите-ка, наши девочки, когда были совсем крошками... — Лёгкий стук по стеклу. По рамке. По той самой рамке. — Видите? Петуния вот, а это Лили, младшая.
Наши девочки. Фотография. Что дальше? Неизбежные вопросы? «А чем сейчас занимается Лили? Где учится?». Не думая, почти не осознавая своих движений, Петуния резко развернулась от стола.
— Мам, я... я возьму ещё салфеток из гостиной, — выпалила она, не глядя на мать, и шагнула к двери.
— Папа, — голос Петунии прозвучал чуть выше и резче, чем она хотела. Оба мужчины взглянули на неё. Она подошла, нарочито легко взяла рамку, будто просто хотела рассмотреть её сама. Её пальцы сомкнулись на холодном металле так крепко, что побелели костяшки. — Ох, папа, это же так давно. Смотри, Вернон, какие мы были смешные, — сказала она. Потом девушка почти небрежно поставила рамку обратно на полку, но уже не на видное место, а чуть дальше, за вазу. Петуния обернулась к Вернону, пытаясь поймать его взгляд, прочитать в нём хоть что-то.
- Подпись автора
